а немецким солдатом»)[3383]. Делали вид, что ни о чем не знали, и старшие офицеры. Артур Либехеншель заявил, что подписывал директивы инспекции концентрационных лагерей не читая и ничего не знал о массовом уничтожении заключенных в газовых камерах Освенцима. Его ложь была настолько прозрачна, что даже допрашивающий потерял хладнокровие. «Вы будто малое дитя!» – воскликнул он однажды. Но Либехеншель нисколько не смутился. В своем ходатайстве о помиловании на имя польского президента он свою вину отрицал, обвиняя во всем начальство и утверждая, что всегда помогал заключенным[3384].
Подобная ложь была больше чем стратегией защиты. Конечно, многие обвиняемые лгали ради спасения жизни. Но самые верные нацистской идеологии эсэсовцы настолько сроднились с нормальностью зла, что продолжали верить в справедливость своих действий, оправдывая убийства больных как акт гуманизма, а насилие как воспитательную меру. Даже люди со стороны, в СС не служившие, были проникнуты эсэсовским духом. Престарелый профессор тропической медицины, 74-летний Клаус Шиллинг, возможно самый пожилой из осужденных на процессах в Дахау обвиняемых, не просто оправдывал свои смертоносные эксперименты, связанные с малярией, но и просил суд позволить ему закончить исследования на благо науки и человечества. Все, что ему нужно, сказал он, – это стол, стул и пишущая машинка. Вместо этого он получил виселицу[3385].
Иногда из-под вороха лжи и обмана всплывала полуправда. Лишь немногие обвиняемые подошли к признанию вины. Самым ценным свидетелем, говорившим и писавшим с поразительной откровенностью, был Рудольф Хёсс. Но одновременно он сохранял верность нацистской идеологии и больше всего сожалел не о несовершенных преступлениях, а о том, что так и не стал фермером[3386]. Если редкостью были признания вины, то раскаяние звучало еще реже. Одним из таких пришедших к раскаянию нацистов стал бывший шуцхафтлагерфюрер (начальник лагерной охраны) Освенцима Ганс Аумейер. Арестованный в июне 1945 года в Норвегии, он вскоре отказался от лжи и дал подробное описание холокоста, также он читал не верившим немецким армейским офицерам лекции о злодеяниях СС. В 1947 году, представ перед польским судом, Аумейер признался в совершенных преступлениях и жестоком обращении с заключенными, продолжавшимся на протяжении долгих лет его службы в Дахау, где он еще в 1934 году обратил на себя внимание Теодора Эйке, а также в ежедневных казнях евреев в Освенциме. В своем последнем слове он сказал о «чувстве величайшего раскаяния». Его казнили в начале 1948 года, как и нераскаявшегося Либехеншеля[3387].
Так как же нам тогда относиться к первым послевоенным процессам над концлагерными преступниками? Учитывая огромные трудности, с которыми столкнулись суды союзников, – хаос в оккупированной Германии, отсутствие юридических прецедентов, дефицит времени, персонала и ресурсов, – неудивительно, почему большинство экспертов оценили их положительно[3388]. В конце концов многие главные руководители эсэсовских концлагерей понесли наказание. В их числе большая часть высших должностных лиц ВФХА, последним из которых осудили Герхарда Маурера, влиятельного управленца, руководившего принудительным трудом заключенных. Он был казнен в Польше в 1953 году. Кроме того, были осуждены почти все остававшиеся к тому времени в живых коменданты концлагерей. В период между 1945 и 1950 годом 14 бывших комендантов концлагерей были приговорены военными трибуналами к смертной казни и казнены. (Ганс Лориц повесился в британском плену в 1946 году.) К концу 1950-х годов в живых оставалось лишь семь комендантов концлагерей военного времени[3389].
Однако эти приговоры никоим образом не способны затмить серьезные недостатки судов союзников, поскольку базовые правовые стандарты приносились в жертву ради быстроты вынесения приговоров. Торопливые приготовления приводили к процессуальным кошмарам, включая ошибочные обвинения и приговоры, в то время как многие признания были добыты недопустимыми методами[3390]. Лишь немногие обвиняемые были в состоянии защищать себя в суде, поскольку некоторые судебные процессы продолжались всего один день. Следует отметить и случайный выбор подсудимых, особенно из низших эсэсовских чинов. Кому-то вынесли быстрый приговор, кто-то ждал так и не состоявшегося суда очень долго, не говоря уже о немецких врачах и инженерах, которых, несмотря на их прошлое, связанное с преступлениями в концлагерях, союзники увозили к себе как ценных специалистов[3391].
Были и несправедливые приговоры. Несколько высших руководителей ВФХА и управляющих концерна «ИГ Фарбен» получили значительно меньшие сроки, чем обычные охранники концлагерей, хотя несли несоизмеримо большую ответственность за преступления системы эсэсовских концлагерей[3392]. Решающую роль здесь играло время проведения судебных процессов. Первоначально судьи государств- победительниц, выражая настроения общественности своих стран, были нацелены на строгое наказание эсэсовских преступников. Но в 1947–1948 годах, когда представители бывшей нацистской верхушки были осуждены, прежний благородный гнев пошел на спад. А когда холодная война разделила Германию на Западную и Восточную, приговоры преступникам разгромленного Третьего рейха сделались значительно мягче. Все большему и большему количеству обвиняемых стали выносить оправдательные приговоры[3393].
Самым возмутительным аспектом судов союзников стала их неспособность отличить эсэсовское руководство концлагерей от концлагерных функционеров из числа заключенных. С самого начала и тех и других нередко судили вместе. Незнакомые с организационной структурой концлагерей или не желающие уяснить себе особенности многочисленных «серых зон» внутри концлагерей, юристы союзников считали концлагерных капо частью широкой преступной сети (а иногда полагали, что они были членами СС), способствуя созданию карикатурного образа капо, дошедшего и до наших дней[3394]. Такой подход приводил к экстраординарным эпизодам. На первом процессе в Берген-Бельзене, например, выживший еврейский заключенный, два дня исполнявший обязанности скромного старосты барака, оказался на одной скамье подсудимых с такими высокими эсэсовскими чинами, как комендант концлагеря Крамер[3395]. Число привлеченных к суду капо было велико – на
