— Ну, где был? — спросила она.
— Далеко, — ответил Мюррей. — Что делал? Ничего.
— Ничего, — повторила Диди. — Дорогуша, какой ты рыцарственный! — Она с гневным видом поднялась, потом ахнула и ухватилась для поддержки за кресло. — О Господи, Мюррей, у меня ноги отнялись! Они словно в иголках. Это убивает меня. Что-нибудь сделаешь?
— Сделай что-нибудь сама. Мне нужно уйти через двадцать минут.
Он пошел в спальню, а Диди осторожно поднялась с кресла и заковыляла за ним со стонами на каждом шагу.
— Ты заслуживаешь презрения, — заговорила она. — Не хочешь даже знать, почему я здесь? Тебе ничуть не интересно? — Бросилась ничком на кровать. — О Господи, они возвращаются к жизни. Мюррей, это не смешно. Разотри их, пожалуйста, и перестань вести себя так. Мне все равно, если ты провел всю ночь в постели с этой девицей. Я прошу о медицинском внимании, грязный ты подлец, не сексуальном!
Он перестал раздеваться, повернулся и стал безжалостно шлепать ее по ногам, пока она не вскрикнула и не брыкнула ногой.
— Перестань! — сказала она. — Из-за того, что ты бросил меня спать на полу, я вся в синяках.
— Положи эти слова на музыку. Гнусную же вещь ты сказала Рут, а?
Диди перевернулась на спину, села и повернулась лицом к нему. С чопорным видом натянула юбку на колени.
— Да? Бедняжка, это ранило ее чувства?
— Господи, что это с тобой? Ведешь себя как все женщины, которых ненавидишь. Ты указывала на них мне и говорила, какие они суки, раз лезут в чужие дела, чтобы поддерживать свое жалкое самомнение. Сейчас ты хуже любой из них.
— Спасибо.
— Не благодари. Просто уезжай куда-нибудь, чтобы забыть об этом. Чем дальше, тем лучше. Иначе…
— Я уезжаю, — сказала Диди, и то, как она это произнесла, заставило его умолкнуть на полуслове. — Я приехала сообщить тебе это, Мюррей. Хотела попрощаться, потому что самолет вылетает в одиннадцать, и, возможно, мы больше не увидимся. Дональдсону это наверняка не понравится, тем более если речь идет о тебе.
— Дональдсону?
— Мы снова вступаем в брак. Это будет в Далласе, он хочет много гостей. Возможно, ты увидишь фотографии в «Лайфе», он хочет, чтобы они прислали фотографов.
— Вот не знал, что «Лайф» интересуется повторными браками, — сказал Мюррей, и Диди побледнела.
— У тебя у самого грязный язык!
— Извини, — произнес он искренне. — Напрасно я это сказал. Уверен, что у вас все будет хорошо. В конце концов, Дональдсон теперь старше, умнее и… В общем, — скомкал он концовку, — все должно сложиться хорошо.
— Но ты на самом деле не веришь в это, так ведь? — сказала Диди. — На самом деле не веришь.
— Почему ж это я не верю?
— Потому что ты не дурак, Мюррей, и не нужно притворяться дураком для моего утешения. Ты знаешь, что произойдет, не хуже меня. Поначалу все будет просто замечательно, а потом, месяца через два-три, Дональдсон возобновит свои ужасно важные деловые поездки или станет возвращаться домой в четыре утра, люди начнут вести себя со мной по-всякому — понимаешь, быть ужасно добрыми, сочувствующими и, само собой, слегка насмешливыми. А потом журналисты станут печатать подлые намеки с инициалами, которые ничего не скрывают, и когда я возьму газету…
Больше Мюррей не смог сдерживаться:
— Тогда зачем ты это делаешь? Какое право имеешь впутываться во что-то подобное?
— Потому что вынуждена! — с отчаянием ответила она. — Вынуждена, Мюррей. Не могу ждать всю жизнь, чтобы привалило счастье. Мне вот-вот стукнет тридцать, а мужчины не женятся на тридцатилетних. Не смотри на меня так, Мюррей, это правда. Ты не знаешь, каково это для женщины. Даже когда тебе двадцать, у тебя возникает боязнь смотреться в зеркало, потому что знаешь, как быстро старишься и что остановить это невозможно. Это самое худшее, что может с тобой случиться.
— Но почему Дональдсон? Алекс был бы гораздо лучше, пусть он и без денег.
Диди улыбнулась. Вернее, уголки ее губ изогнулись так, что это выражение было бы улыбкой, будь в нем хоть чуточку юмора.
— Ты так думаешь, Мюррей? Предположим, кто-то скажет тебе, что завтра получишь что угодно, только за это придется отдать все, что имеешь, согласишься ты? Без «Сент-Стивена», без больших машин, без ничего — только с тем, как ты говорил мне, что было у тебя, когда ты впервые пришел в агентство. Хотел бы ты этого? Поношенная одежда, жалкая квартирка с уцененной мебелью. И постоянная убийственная забота о хлебе насущном — по правде, хотел бы этого?
Он попытался обдумать ответ, потом покачал головой:
— Не знаю.
— Знаешь. Тем более когда у тебя все так хорошо. Тут уж ни за что не захочешь возвратиться к тому, что было. Даже Дональдсон лучше, чем это. Даже твое агентство. А свое агентство ты ненавидишь гораздо сильнее, чем я Дональдсона.
— Я никогда не говорил этого.
— Да, никогда. Ты многого никогда не говорил. Как и сейчас. Ты прекрасно знаешь, что сейчас все, что можешь сказать мне, все, что можешь сделать…
Она умолкла, и он неподвижно стоял, страшась того, что должно последовать за этим, не желая слышать, как она это скажет. Но Диди хранила молчание. Они смотрели друг на друга, комната была гнетущей от их невысказанных мыслей, и это был конец. Диди неожиданно поднялась, привела в порядок волосы, одернула платье.
— Что ж, — бодро сказала она, — нет смысла прощаться весь день, правда?
— Правда.
— Но я довольна, что было так, — продолжала она торопливо. — Довольна, что мы не разобиделись друг на друга. Терпеть не могу, когда люди ссорятся, а потом жалеют об этом, но уже ничего не исправить. Ключ я оставила на туалетном столике. Мою одежду, которая есть здесь, просто отдай кому-нибудь. Будет совсем неприлично, если я возьму ее в новую жизнь.
В гостиной она набросила манто на плечи и медленно провела рукой по роскошному одеянию.
— Если выходишь замуж за такого человека, как Дональдсон, который может бросить тебя, — сказала она с легким вызовом, — то поразительно мягко приземляешься, если имеешь такую одежду. Понимаешь, дорогуша, что я имею в виду?
— Да, — ответил Мюррей. — Понимаю.
Когда она ушла, запах ее духов оставался в воздухе. Он знал, что это очень хорошие и очень дорогие духи с названием «Джой»[41].
Воздействие на Харлингена листа из бухгалтерских записей Уайкоффа не могло быть лучше. Когда он в халате и шлепанцах открыл Мюррею дверь, то выглядел мужчиной в расцвете сил, боксером, готовым провести десять раундов с сильным противником. Но когда за закрытыми дверями Мюррей положил этот лист на стол
