Дороти Харпер, престарелая восьмидесятилетняя председательница клуба, заявила, что не смогла простить Брайони ее преступление.
– Эта маленькая негодница погубила их жизни. Какой прок от ее сожалений?
– Говорят, что мозг более развит в зрелом возрасте, – возразила Гейл Коллинз. – Брайони солгала, когда ей было двенадцать или тринадцать лет. Нельзя ее за это винить.
Гейл обеими руками держала бокал с белым вином. Она сидела за маленьким столиком у кухонной стойки.
Бланш Макинтайр, верная секретарь начальника Коутс (во всяком случае, обычно верная), познакомилась с Гейл на секретарских курсах лет тридцать назад. Маргарет О’Доннелл, четвертый член книжного клуба «Первый четверг», была сестрой Гейл и единственной женщиной из знакомых Бланш, владевшей инвестиционным портфелем.
– И кто это говорит? – спросила Дороти. – Насчет мозга?
– Ученые, – ответила Гейл.
– Фи! – Дороти махнула рукой, словно отгоняя неприятный запах. (Дороти была единственной женщиной из знакомых Бланш, которая говорила «фи».)
– Это правда. – Бланш слышала, как доктор Норкросс однажды сказал почти то же самое: человеческий мозг развивается полностью лишь к двадцати годам. И чему тут удивляться? Если ты знал хоть одного подростка – или сам когда-то таковым являлся, – то должен был считать это аксиомой. Подростки, особенно мужского пола, понятия не имели, что творили. А двенадцатилетняя девочка? Даже не обсуждается.
Дороти сидела в кресле у окна. Они находились в ее уютной квартире на втором этаже кондоминиума на Мэллой-стрит, с ворсистым синевато-серым ковровым покрытием и недавно выкрашенными бежевыми стенами. Из окна открывался вид на подступавший к зданию лес. Разразившийся мировой кризис проявлялся только пожаром – на таком расстоянии напоминавшим пламя спички – далеко на западе, по направлению к Боллс-Хилл и шоссе номер 17.
– Просто это было очень жестоко. И мне без разницы, каким маленьким был ее мозг.
Бланш и Маргарет сидели на диване. На кофейном столике стояли открытая бутылка шабли и закупоренная бутылка пино. А также тарелка с печеньем, испеченным Дороти, и три пузырька таблеток, которые принесла Маргарет.
– Мне книга очень понравилась, – сказала Маргарет. – От начала и до конца. На мой взгляд, все эти подробности об уходе за больными и ранеными во время бомбардировок просто изумительны. А большая битва, и Франция, и отступление к побережью… Потрясающе! Настоящий поход! Можно сказать, эпический поход! И романтика! Очень пикантно. – Она покачала головой и рассмеялась.
Бланш повернула голову, чтобы посмотреть на нее, раздраженная, несмотря на тот факт, что Маргарет, как и ей, «Искупление» понравилось. Маргарет работала на железной дороге, пока ей не предложили кругленькую сумму, чтобы она уволилась до наступления пенсионного возраста: некоторым людям чертовски везло. Она слишком много смеялась, эта Маргарет О’Доннелл, особенно для человека, которому перевалило за семьдесят, и сходила с ума по керамическим фигуркам животных, которые занимали все подоконники в ее доме. Последней книгой она выбрала роман Хемингуэя об идиоте, не желавшем отпустить рыбу, книгу, которая бесила Бланш, потому что – скажем прямо – это была всего лишь чертова рыба! Ту книгу Маргарет тоже сочла романтичной. И как такая женщина могла вложить деньги, полученные в связи с ранним уходом на пенсию, в акции и другие ценные бумаги? Для Бланш это осталось загадкой.
– Да ладно, Мидж, – сказала Бланш. – Мы взрослые женщины. Не стоит терять голову из-за секса.
– Речь не об этом. Это такая роскошная книга. Нам просто повезло, что мы уходим именно с ней. – Маргарет потерла лоб. Посмотрела на Бланш поверх очков в роговой оправе. – Это было бы ужасно, умереть на плохой книге.
– Пожалуй, – согласилась Бланш, – но кто сказал, что происходящее – смерть? Кто сказал, что мы умрем?
Встречу назначили на этот вечер задолго до того, как разразилась Аврора – они никогда не пропускали первый четверг месяца, – и сегодня четыре давние подруги обменивались сообщениями, как школьницы, обсуждая главный вопрос: не отменить ли очередное заседание клуба, учитывая обстоятельства? Впрочем, никто такого желания не высказал. Первый четверг есть первый четверг. Дороти заявила, что нет лучшего способа провести последний вечер жизни, чем напиться в компании подруг. Гейл и Маргарет поддержали ее, да и Бланш тоже, испытывая легкое чувство вины от того, что придется бросить начальника Коутс в трудной ситуации. Но она имела на это полное право, поскольку уже переработала без всякой компенсации от штата. А кроме того, Бланш хотелось поговорить об этой книге. Как и Дороти, ее потрясла злоба маленькой девочки Брайони, а также тот факт, что злобный ребенок вырос в совершенно другого человека.
Потом, когда они устроились в гостиной Дороти, Маргарет достала пузырьки лоразепама. У Маргарет они простояли пару лет. Когда умер ее муж, она получила рецепт от семейного врача: «На всякий случай, Мидж». Маргарет не приняла ни одной таблетки. Она скорбела по мужу, но на нервы не жаловалась, пожалуй, они даже стали крепче: после его смерти ей больше не приходилось волноваться, что зимой он умрет от инфаркта, расчищая подъездную дорожку, или убьется, срезая ветки деревьев рядом с проводами. Однако страховка покрывала стоимость таблеток, поэтому она использовала рецепт. Ее девиз гласил: никогда не знаешь, что может пригодиться. Или когда. И вот теперь, похоже, «когда» наступило.
– Лучше сделать это вместе, вот что я думаю, – сказала Маргарет. – Не так страшно.
Остальные трое не слишком возражали. Идея казалась здравой. Дороти тоже была вдовой. Муж Гейл находился в доме престарелых и не узнавал даже своих детей. И если говорить о детях участниц книжного клуба «Первый четверг», все они уже достигли среднего возраста и проживали достаточно далеко от Аппалачей, так что о последней встрече речь не шла. Из всех четверых только Бланш продолжала работать, не выходила замуж и не имела детей, что, учитывая, как все обернулось, возможно, было и к лучшему.
Это предположение заставило всех перестать смеяться.
– Может, мы проснемся бабочками, – предположила Гейл. – Коконы, которые я видела по телевизору, очень похожи на коконы гусениц.
– Пауки тоже заворачивают в паутину мух. Я думаю, коконы больше похожи на паутину, чем на куколку, – возразила Маргарет.
– Я ни на что не рассчитываю. – Полный бокал Бланш за последние минуты опустел.
– Я надеюсь увидеть ангела, – сказала Дороти.
Остальные трое посмотрели на нее. Похоже, она не шутила. Ее морщинистый подбородок и рот сжались в кулачок.
– Я была хорошей, знаете ли, – добавила она. – Старалась творить добро. Хорошая жена. Хорошая мать. Хорошая подруга. После ухода на пенсию работала на общественных началах. Только в понедельник ездила в Кофлин на заседание комитета.
– Мы знаем, – кивнула Маргарет, протянув руку к Дороти, которую считала воплощением добра. Гейл повторила ее слова. Бланш – тоже.
Пузырьки
