— Не знаю, плакать мне или смеяться. Всю неделю мне снились два сна. Первый — про то, как я победила и пью шампанское из огромного серебряного кубка. А во втором сне я падаю в самом начале трассы и слышу, как весь город смеется надо мной.
— В снах дело всегда доходит до крайности, — заметил Майкл. — Следующий раз, засыпая, представь себе что-нибудь умеренное — например, ты приходишь пятой и пьешь кока-колу.
— Странно, что вы произнесли это слово, — серьезно сказала Рита. — Мой папа говорит, будто я ни в чем не знаю меры. Он считает, что вы плохо на меня влияете.
— Неужели? — удивился Майкл.
— Вы не так меня поняли, — быстро произнесла Рита. — Вы ему нравитесь, он считает, ваше отношение к мистеру Хеггенеру свидетельствует о том, что вы — человек большой души. Но папа сказал, что любой дельтапланерист — дурной пример для молодежи. — Рита засмеялась. — Когда папа уедет отдыхать, я тоже попробую. Есть в городе пара домов, над которыми я хотела бы пролететь и сбросить на них бомбы.
— Я тебя понимаю, — улыбнувшись, сказал Майкл.
— Папа против того, чтобы я выступала в баре. Он считает, я еще слишком молода и успех может вскружить мне голову. А мама — за. Голос достался мне от нее, мы иногда поем в церкви дуэтом. Отец ворчит, но серьезно с мамой не спорит. С ней никто не спорит. Он хочет осенью послать меня с братом в колледж учиться на юриста. Папа говорит, что человек, который живет в современном мире, должен знать свои права и что юристу легче их отстаивать. Тем не менее мама уговорила его пойти в бар и послушать мое первое выступление.
— Когда оно состоится?
— В следующую субботу. Мы с Антуаном готовим программу. Он замечательно чувствует музыку, этот одноногий француз. Никогда бы раньше не подумала, что он умеет сердиться, если не выполняешь его указания.
— Мистер Дэвид хорошо тебе заплатит?
— Я не знаю, что такое хорошо. В церкви я пою просто так. Он обещал мне десять долларов за вечер, я должна петь три раза в неделю. Это ведь неплохо, правда?
— Да, неплохо, — согласился Майкл и подумал: «Придется поговорить с этим скупердяем».
— Мне очень жаль, что вы уезжаете отсюда, — сказала Рита, провожая Майкла до места стоянки набитой вещами машины. — Без вас гостиница будет уже не та. Вы так человечно ко всем относитесь. Большинство приезжих и понятия не имеют о человеческом отношении. Нам, обслуживающему персоналу, есть что рассказать о некоторых из наших гостей, чьи имена и фотографии не сходят с газетных страниц, о тех, кого пресса называет общественными лидерами. У вас бы волосы встали дыбом.
Она улыбнулась, помахала рукой, и Майкл тронулся.
Чтобы уведомить хозяев о своем появлении, Майкл сразу подъехал к главному дому, который явно претендовал на сходство с особняком, характерным для американского Юга: высокие белые колонны тянулись до второго этажа. Дом выглядел солидно, но плохо вписывался в суровый вермонтский пейзаж. Майкл видел дом впервые. Он нажал кнопку звонка. Дверь открыл Андреас Хеггенер. Утром Майкл предупредил его, что сегодня о лыжах и речи быть не может, а также сказал о своем переезде; Xeггенер попросил Сторза подъехать к дому и выпить с ним.
— Заходите, сосед, заходите, — сказал Хеггенер.
Он был, как всегда, со вкусом одет, седые волосы и бородка — расчесаны, успевшее загореть лицо — чисто выбрито. Майкл увидел на Хеггенере рубашку со стоячим воротничком, галстук, свободный вельветовый костюм и начищенные до блеска коричневые туфли. Возможно, семидесятилетняя служанка действительно плохо слышала и не владела другими языками, кроме немецкого, но чистила обувь она превосходно.
Хеггенер провел Майкла в гостиную, где одна большая стена была снизу доверху заставлена книгами; рядом стояла лестница-стремянка. Великолепный старый персидский ковер закрывал большую часть пола, а на противоположной стене, среди других картин, висели полотна Кандинского и Кокошки. Благодаря совершенным с Трейси походам в музеи и на выставки Майкл узнал работы этих художников, но чтобы не выглядеть в глазах Хеггенера человеком, претендующим на знание живописи, он лишь сказал: «Какая милая комната».
Перед застекленной дверью, ведущей на веранду из красного кирпича, находились столик для триктрака и два кресла с высокими спинками. Прибранная, скромно обставленная комната свидетельствовала о педантичности Евы и ее любви к порядку.
«Когда мне будет столько лет, сколько Хеггенеру сейчас, — подумал Майкл, — я соглашусь жить в такой комнате, но до тех пор — нет».
Хеггенер подошел к серванту, где хранились бутылки и бокалы, ведерко со льдом и серебряный кувшин с томатным соком. Майкл следил за тем, как Хеггенер бросил в шейкер кубики льда, залил их водкой и соком. Он действовал ловко и умело, ему явно нравился процесс приготовления напитка. Закрыв шейкер серебряной крышкой, он сделал несколько резких движений и налил коктейль в два расширяющихся книзу бокала. Протянув один бокал Майклу, он поднял второй:
— Ну что, мой любитель немецкого языка, — prosit.
— Prosit, — повторил Майкл.
— Да, — Хеггенер сделал первый глоток, — Ева считает этот напиток варварским, а мне надоело ее австрийское вино.
Никогда еще, даже в столь мягкой форме, Хеггенер не критиковал при Майкле вкусы жены.
— Она поехала к ветеринару, — сказал Хеггенер. — Бруно нужно сделать какой-то укол. Но этот скромный подарок — от нас обоих, на тот случай, если вы почувствуете себя одиноко в маленьком коттедже.
Он торжественно вручил Майклу коробку с литровой бутылкой «Джонни Уокера».
— Спасибо, — сказал Майкл и поставил виски на журнальный столик. — В самый раз для холодного зимнего вечера.
— Садитесь, садитесь. — Хеггенер подошел к карточному столику. Он сел в одно из двух деревянных кресел и жестом предложил Майклу другое. — Я люблю тут сидеть и смотреть в окно, — сказал Хеггенер. — Вид открывается чудесный, даже в такое хмурое утро. — Он прочистил горло, словно собираясь сделать важное заявление. — Догадываюсь, — сдержанно добавил он, — что Ева уговаривала вас прекратить кататься со мной.
— Пару раз она затрагивала этот вопрос.
— Она мне сказала об этом.
Хеггенер отпил коктейль.
— Надеюсь, расхождение наших мнений не вызвало у вас чувства неловкости.
— Если бы я думал, что лыжи могут навредить вам, я бы так прямо и сказал.
— Ева — женщина с характером, она привыкла добиваться своего. Фанатично верит врачам. Чего нельзя
