— Господи, как здорово, что есть на свете парни вроде вас.
Он подошел к «порше», укрепил лыжи на стойках и, обессиленный, посидел несколько минут за рулем не двигаясь. Мотор завелся с трудом. Майкл с предельной осторожностью поехал к Бейнсу.
Доктор, медсестра и Калли сняли с Хеггенера одежду и положили его на операционный стол, накрытый простыней. Врач сделал укол морфия и начал медленно вправлять лодыжку. Хеггенер лежал почти без сознания, но когда в комнату вошел Майкл, австриец еле заметно улыбнулся и прошептал:
— Вы были правы, Майкл, этот спуск не для меня.
Через минуту Хеггенер уже спал.
— Он выживет, — сказал Бейнс. — Еще четверть часа… — Врач покачал головой и не закончил фразу. — Не знаю, каким чудом и почему, но он будет жить.
Когда на ногу Хеггенера наложили гипс и медсестра вызвала из Ньюбери машину «скорой помощи», Майкл и Калли вышли на улицу. Над горами в голубом небе сияло солнце, ветер, теперь уже южный, нежно ласкал кожу, кое-где появились ручейки талой воды. Калли взглянул на небо и глубоко вдохнул воздух.
— Кончилась зима, — заметил он. — Еще одна. Не знаю, радоваться этому или огорчаться.
— Радоваться, — сказал Майкл. — Радоваться.
— Сегодня утром они смилостивились, — произнес Хеггенер, лежа на больничной койке с ногой, подвешенной на проволочной рамке, — и вычеркнули меня из списка критических пациентов.
Три дня он находился в тяжелом состоянии, но теперь боль в сломанной ноге почти утихла, и, как успокоил Майкла доктор Бейнс, Хеггенер, по всем признакам, начал возвращаться к жизни. Майклу позволяли проводить у Андреаса не более минуты в день, и Бейнс предупредил его, что не следует расходовать силы Хеггенера на разговоры. К австрийцу вернулся нормальный цвет лица, он спокойно лежал, глубоко вдыхая теплый и ароматный весенний воздух, проникавший в залитую ярким солнечным светом палату через широко распахнутое окно.
Было субботнее утро. В машине Майкла лежали ботинки и костюм для прыжка, назначенного на полдень.
— Сегодня вы выглядите особенно хорошо, — заметил Хеггенер. — Словно вас ждет нечто приятное.
— Верно, — согласился Майкл. — Я собираюсь вкусно поесть и отправиться на прогулку в лес.
Ему почему-то показалось бестактным говорить о затяжном прыжке человеку, прикованному к постели. «Расскажу ему об этом позже», — подумал Майкл.
— Доктор Бейнс вас хвалит.
— За что?
— За то, что вы живы.
Хеггенер усмехнулся:
— Это удается многим.
— Он сказал, вы висели на волоске, — серьезно произнес Майкл. — Если бы вы заснули…
— Я сознательно старался не заснуть, — сказал Хеггенер. — Не зря же я провел столько лет в горах. Когда мне удалось отползти к деревьям и вырыть в снегу нору, я решил, что у меня есть шанс. Я понял, что не хочу умирать. Поэтому я сделал все, чтобы избежать смерти — постоянно шевелился и не закрывал глаза. Знаете, ночью я слышал, как вы звали меня, и пытался ответить, но меня завалило снегом и ветер выл очень громко. По голосам я понял, что вы ушли вниз. Признаюсь, после этого некоторое время мне было трудно держать глаза открытыми.
— Что вас заставило это сделать, Андреас? Пойти одному в плохую погоду, да еще на такой склон? Вы сознавали опасность?
— Да, сознавал, — ответил Хеггенер. — Но, вероятно, не до конца. Днем я получил телеграмму. От Евы. Она сообщала, что если я немедленно не прилечу в Австрию, она подаст на развод и выйдет замуж за другого. — Он вздохнул. — Я не мог оставаться дома, мне требовалась физическая разрядка. Решающее испытание, которое окончательно ответило бы на вопрос, жить мне или нет. Помните, я и раньше хотел спуститься по этой трассе; момент был самый подходящий.
— Вы поедете в Австрию?
— Вероятно, если бы на горе ничего не произошло, я вернулся бы домой, собрал вещи и на другой день вылетел в Европу, — произнес Хеггенер голосом, звучавшим чуть громче шепота, — но, беспомощно лежа под слоем снега, я сделал выбор. Есть в жизни вещи — такие, например, как сама жизнь, — сохранить которые можно лишь ценой огромных жертв. В моем случае я пытаюсь сохранить самого себя. Долгое время, наверное, я буду безутешен, но сохраню независимость и в конце концов освобожусь от привязанности к Еве.
Он сделал паузу и добавил:
— И от мыслей о смерти тоже. Ночь, проведенная под снегом, — австриец слабо улыбнулся, — помогла мне разобраться в себе и расставила все по местам. Надо видеть факты в реальном свете. Ну, я что-то разговорился. Знаю, какими скучными могут быть визиты к больному. Идите, пусть ленч и прогулка по лесу доставят вам удовольствие.
Майкл склонился над кроватью и поцеловал Хеггенера в лоб.
— Вы, — улыбаясь, сказал Хеггенер, — прощаетесь со мной?
— Нет, — возразил Майкл, — это приветствие.
Майкл вышел из больницы и поехал на аэродром. Там уже собралась примерно тысяча зрителей. Он увидел Уильямса и остальных участников прыжка, они разговаривали, стоя на взлетной полосе возле самолета. Майкл взял было свой костюм и ботинки, но тут же бросил их на заднее сиденье. Он вылез из машины и пробрался сквозь толпу к краю летного поля.
— Привет, — бросил ему Уильямс, — вы нас задерживаете. Где ваш костюм и ботинки?
— Мне надо с тобой поговорить, Джерри, — сказал Майкл. — Наедине.
Он отошел на несколько шагов в сторону, Уильямс проследовал за ним.
— Что такое, Майк?
— Я не буду прыгать, — спокойно заявил Майкл.
— О Господи, — удивился Уильямс. — Не хотите ли вы признаться, что сдрейфили?
— Именно это я и хочу сказать. Я сдрейфил. Я бросил прыжки. И все прочее.
— Плакали мои трехсотдолларовые часы, — пожаловался Уильямс.
— Я куплю тебе их. Больше ничем помочь не могу, — сказал Майкл. — Извинись за меня перед ребятами.
— Уж от вас, Майк, я этого не ожидал.
— Еще несколько минут назад я и сам от себя этого не ожидал. Сегодня утром я получил урок. Правда, он не сразу дошел до меня, но все же дошел. Если ты попросишь, я как-нибудь расскажу его суть. Тебе это поможет.
Он помахал рукой мужчинам, стоявшим возле самолета, и зашагал сквозь толпу
