За этой печальной мыслью воспоследовал очередной глоток бенедиктина. Который показался ей каким-то пресным. Захотелось догнаться чем-нибудь позабористее.
Краешком сознания Панюню понимала, что уже изрядно набралась, да ещё и с утра, и что добром это кончиться никак не может. Однако остановиться Альбертина уже не могла, да и не хотела. Так что она оставила недопитый бенедиктин и потребовала принести ей крамбамбулю на перце и гвоздике. Услужающая бобриха – начерно заняшенная всего неделю назад и ещё толком не вписавшаяся в усадебный быт – посмотрела на хозяйку слегка удивлённо, но приказ, разумеется, исполнила быстро и в точности.
Крамбамбуля оказалась островатой. Панюню решила дать себе передышку и снова заняться делами. К сожалению, мысли в голове путались и всё время сбивались на главное-основное – то бишь на острую жалость к себе.
Дождь никак не кончался. Ловицкая лежала у окошка, ожидая бэтмена – она послала его за новыми маленькими – и слушала, как благочестивые соседки хором поют для Дочки-Матери святое караоке. Жужа и Маша любили заветное из Круга Песнопений Бизюльки. Вот и сейчас они, отдыхая на веранде, возносили к небесам – под нежно шипящий патефон – песнь о Малом Рачке.
– Маленький рачок пятится задом… – начала Жужа.
– И имеет всё от жизни, что надо! – подхватила Маша.
– То, к чему идут долгие годы – достигает он легко задним ходом! – вывели супружницы хорошо спетым хором.
Ну конечно, начитанная Панюню знала каноническое педобирское толкование святой песни: рачок был символом и эмблематом свободного духа, пятящегося прочь от лживых посулов и соблазнов мира сего, который был, есть и вовеки пребудет too old – и обретающего через этот отказ истинные, нетленные сокровища в лоне Дочки-Матери. Но благочестивые мысли сейчас не шли ей на ум: даже в святых словах заветного шансона ей мерещилось что-то злое, насмешливое.
«Вот и я всю жизнь пячусь от всего, – думала она, вылизывая плошку с крамбамбулей и чувствуя, как крепкий алкоголь пощипывает язычок. – Пячусь, пячусь… от политики, от денег, от женщин… да, это легко – пятиться. И что же я в итоге приобрела? Наташку, что ли?»
– Хитроумный рачок притворялся как мог дурачком, дурачком, дурачком… – выводила Жужа, удерживая дыхание на повторах.
– Приближается ночь, и ты тоже не прочь стать рачком, стать рачком, стать рачком! – вторила ей Маша.
И опять же: Альбертина отлично помнила, что под дурачком здесь подразумевался адепт превыспреннейшей науки учёного неведения, la dotta ignoranza, которую педобиры считали единственно возможным путём познания неизъяснимой сущности Дочки-Матери, под притворством – духовная практика уподобления и подражания Дочери и её добродетелям, а под ночью – смерть, ожидающая всех живущих. Но это не мешало ей чувствовать, что песня поётся про неё. То есть про дуру, ломающую дешёвую комедию непонятно перед кем и неизвестно зачем.
– Стать рачком, стать рачком, стать рачком! – повторили соседки вместе.
Пьяная слеза выкатилась из глаза поняши и неторопливо поползла к переносице. Панюню прекрасно понимала, перед чем ей сейчас хочется встать. Понимала лучше, чем хотелось бы.
Она кое-как промаялась ещё часа полтора. Приказала расчесать себе гриву, потом попыталась развлечь себя новым романчиком Папилломы Пржевальской. Романчик оказался как всё у Папилломы – пошленьким, но занятным. За это время бэтмен успел вернуться, а потом приехала повозка с маленькими, которых нужно было пристроить в кладовку. Это её немного отвлекло. Но когда и эти хлопоты кончились, тоска навалилась с удвоенной силой.
Её неудержимо тянуло к зеркалу. И вовсе не для того, чтобы примерить новую попонку.
Аля ещё немножко посопротивлялась – уже так, для блезиру. Потом тяжело вздохнула, позвала Мартина Алексеевича и потребовала, чтобы тот открыл трюмо. Старый лемур всё понял, попытался было что-то сказать, но наткнулся на неподвижный взгляд хозяйки. Обливаясь слезами, он выполнил приказ.
Стекло сверкнуло, раскрываясь, и в самую душу Панюню ударила – с сахарным треском, с крахмальным хрустом – блестящая острая искра. Искрой той была она сама, Альбертина Ловицкая, парящая в глубине магического кристалла принцесса Грёза, чудное виденье, гений чистой красоты. Живое божество, на чьём алтаре горело и таяло её сердце – и которым она при всём при том владела целиком и совершенно, с той полнотой обладания, какой на нашей горестной земле даже и не бывает.
На сей раз Аля не стала жмуриться и представлять себе кислый творог. Наоборот, она устремила взгляд к своему зеркальному двойнику. Глаза их встретились, соприкоснулись взоры. Искра возгорелась пламенами безграничного восторга – обжигающе-ласкового, безумно-неземного, возносящего ввысь, в зенит. Мир обрушился в тартарары, а на горестном месте его воздвигнулся столп блаженства – непреходящего, безумного, неземного.
Из сладостного транса поняшу вырвал страшнейший укус за холку.
Альбертина закричала от внезапной боли. Вскинулась. И увидела перед собой Бекки Биркин-Клатч со вздыбленной от ярости шерстью.
– Извращенка! – прошипела Бекки, накидываясь на неё и целя копытом в живот.
Панюню – обалдевшая, со вспенившимся адреналином в крови – извернулась, уклоняясь от удара, вскочила и впилась зубами Бекки в плечо.
– Ах ты дрянь! – крикнула Биркин-Клатч, с размаху ударив подругу копытом в грудь. – Мерзавка!
– Дефка бятая! – заорала вконец охреневшая Ловицкая, пытаясь укусить Биркин-Клатч за шею.
Через минуту обе поняши валялись на полу, отчаянно визжа, кусаясь и пытаясь достать друг друга копытами. Панюню попыталась ударить Бекки левой задней, промахнулась. Бекки умудрилась впечатать Ловицкой ногой в бок, под почку. Та подпрыгнула и обрушилась на Бекки сверху, щёлкая зубами и пытаясь ухватить врагиню за бешено дёргающуюся ляжку. Наконец она сжала зубы на чём-то мягком – и вдруг поняла, что залезла Бекки под хвост.
В ту же секунду она почувствовала зубы Бекки в своём собственном интимном местечке.
Обе на мгновение замерли, боясь пошевелиться.
Альбертина, абсолютно не врубаясь, что она, собственно, делает, провела языком по тому самому, что едва не порвала в клочья. Потом – ещё раз и ещё раз.
– Сильнее, блядь! – прохрипела Бекки, и в ту же секунду Панюню почувствовала у себя внутри её язык – неожиданно твёрдый и очень горячий.
Если б Альбертина хоть чуточку соображала, то, наверное, остановилась. Но в данный конкретный момент соображалка у неё отключилась напрочь. Поэтому она просто вонзила свой язык между вспухших горячих губок Бекки, пытаясь протолкнуть его как можно дальше. Тело подруги ответило короткой судорогой и брызнувшей изнутри влагой, кисловато-пряной на вкус. Через пару секунд Панюню поняла, что течёт сама. Течёт бесстыдно, откровенно и очень-очень обильно.
Дальше было всё. И более. До серебряных стрекоз включительно.
Вконец умаявшаяся поняша пришла в себя, осознав, что лежит на полу, уткнувшись носом в чью-то холодную влажную задницу. Откуда-то изнутри проклюнулось понимание, что это попка Бекки. Потом до блаженствующего после оргазма мозга дотянулась-таки тянущая боль от
