– М-м-м, – пробормотала она, собираясь с силами. – Ты чего меня искусала?
Подруга слегка пошевелилась, чеша бабку о соломенный коврик.
– Того! Ещё увижу тебя перед зеркалом в таком состоянии – убью, – пообещала она строгим голосом. – И уйду. Ноги моей на твоём плече больше не будет! – усилила она угрозу.
– П-почему? – выдавила из себя Ловицкая, отчаянно зевая. Ей ужасно хотелось спать.
– Потому что из-за зеркала моя мать превратилась в никчёмную развалину, – Бекки скрипнула зубами.
– Так ты же твайка? – не поняла Альбертина, аж припроснувшись от удивления. – У вас вроде иммунитет?
– Ну да, я твайлайт. По отцу. Мама – пинк. И они с отцом отношений не консуммировали. Она его просто поимела. Ночью на конюшне.
– А как же ты… – Панюню не договорила, смутившись.
– А вот так я, – Бекки потянулась всем телом, случайно проехавшись лакированным копытом по Альбертининой шёрстке. – Отлизала кому надо – признали твайлайтом.
Панюню внезапно поняла, что за минуту узнала о старой подруге больше, чем за всю предыдущую жизнь.
– Но у мамы хоть причины были, – горячилась Бекки. – Тяжёлое детство, нехватка граций. Да и ума, если честно. Но ты? Девочка-мажорка из хорошей семьи? С обаянием и не дура? Ты-то что в стекле забыла? Не знала барынька холёная, чем бы ещё потешиться?
– Скажешь тоже, барынька холёная, – с горечью сказала Альбертина. – У меня была задержка с грациозностью, в школе меня затравили подружки, а мама отправилась покорять Вондерленд. И мне было непонятно, как жить дальше. Ну вот и приучилась. Тебе не понять, ты рано созрела, весь мир был твой…
– Мой?! – Биркин-Клатч аж поперхнулась от возмущения. – Алечка, солнышко, да ты хоть помнишь, как я за тобой в интернате таскалась? А ты меня за пшено держала? Потому что ты породистая, из хорошей семьи, а я…
Через пару минут поняши уже рыдали друг у друга в объятьях.
– Ты виновата… – всхлипывала Ловицкая, облизывая Беккино ухо.
– Это ты первая начала… – отзывалась Бекки, нежно покусывая Альбертинину щёчку.
Второй раз был не хуже предыдущего. Даже лучше, потому что поняши не торопились, медленно и с удовольствием насыщаясь друг другом.
– Ну вот, наконец-то, – удовлетворённо заключила Бекки, устраиваясь на соломенной подстилке. – Всегда тебя хотела, – призналась она. – Но ты же Ловицкая, а я – шалава, выскочка. Я думала: если ты до меня всё-таки снизойдёшь, то в этакой манере… как ходят на могилку к издохшему котегу… А ты, оказывается, та-акой огонёчек, – она поощрительно боднула бочок подруги.
– А я думала, что ты трахаешься – как копыта о коврик вытираешь, – съехидничала Панюню.
– И так бывает, – признала подруга. – Некоторым именно это и нужно, – добавила она. – Да, кстати. Я, кажется, твоего Мартина Алексеевича пришибла. Прости. Он мешался.
– Холку мне грызть мешал? – уточнила Альбертина.
– Ну да, – не стала скрывать Бекки. – Бросился на тебя сверху и не давал укусить. Хороший у тебя челядин, преданный. Я его копытами отпинала. Рёбра точно сломала. И внутренности, наверное, отбила. И шею слегка прокусила… Нехорошо, в общем, получилось. Если помрёт – заплачу.
– Заплатишь. Натурой, – шутейно пригрозила Панюню, мечтательно улыбаясь.
– Натурой? Тебе? Да ты у меня ещё пощады просить будешь, – посулила Бекки.
– Никогда! – заявила Панюню и для убедительности быстро и жарко облизала ноздри подруги. Бекки вознаградила её поцелуем. Альбертина ощутила на мордочке подруги вкус собственных соков.
– Ой, извини, – сказала она чуть виновато. – Я, кажись, это самое… обкончала тебя немножечко.
– Немножечко? Да ты меня залила как из брандспойта, – проворчала Бекки, похотливо облизываясь. – Давно ни с кем не валялась, что ли?
– Уже неделю, – вздохнула Панюню, снова вспомнив про Наташку.
– Непорядок. Это мы поправим, – посулила Бекки, подвигаясь поближе к подруге с недвусмысленными намерениями.
– Бекки, – взмолилась Альбертина, – давай я хоть посплю? Если хочешь, ночью продолжим, я вся твоя. Но сейчас меня копыта не держат.
– Пожалуй, можно, – подумав, согласилась Биркин-Клатч, потягиваясь. – Правда, у меня на эту ночь были планы. Запала на меня одна тётка из мэрии, – не стесняясь, призналась она. – Ну да и хрен бы с ней. Это у меня чисто заработок.
– А может, нас как-то совместить? – вдруг выпалила Панюню, тихо охреневая от собственного бесстыдства.
– Ууупс! – Бекки слегонца поперхнулась. – Ты это, того… не торопи события. И тётка так себе, старая коро… не особо страстная.
– А Молли тоже не особо страстная была? – Альбертина не успела прикусить язычок, как из неё это выскочило.
– Молли? Молли – ураган. Вот только она сперва нежничала, а потом всё вымя мне изгрызла, – наябедничала Бекки. – Я думала, соски мне оторвёт. Она на этой теме реально ебанутая.
Панюню издала тот самый звук, из-за которого и получила своё прозвище.
– Так вот чего она от мамы гуляла… – задумчиво протянула она. – Мама вымя бережёт. Оно у неё очень подтянутое, – завершила она мысль, а про себя решила, что надо будет предупредить Гермиону, чтобы не позволяла Молли извращаться и берегла сисюши.
– Ох, скобейда я дефолтная! – Бекки стукнула себя путовым суставом по лбу. – Я чего пришла-то… Ты про маму свою уже знаешь?
– Нет, – Бекки настороженно подняла ушки. – А что случилось?
– Вот и я хотела бы знать что, – сказала Бекки. – В общем, по моим сведениям, Мирра Ловицкая теперь кавалерка ордена Золотой Узды. С псалиями, – добавила она многозначительно.
– Ни-фи-гассе! – оценила Альбертина новость. – Вот так прямо с псалиями? За какие заслуги?
– Потому и с псалиями, что никто не знает. Но, по-моему, это как-то связано с нашей темой. Ну, с тораборцами, – подруга понизила голос. – То ли они о чём-то договорились, то ли ещё чего. Ведь это я их нашла. И вывела на Мирру. А теперь я, выходит, не при делах?
– Чего же ты хочешь? – Панюню пошевелила бёдрами, устраиваясь поудобнее.
– Я хочу присутствовать при официальном награждении. Это будет в Понивилле, в День Эквестрии. Меня, конечно, не позовут. Но ты, как родственница, имеешь право на персональное приглашение. А такие приглашения обычно выписывают на два лица.
Тут-то Альбертина и почувствовала себя использованной.
К её удивлению, чувство было далеко не таким противным, как она себе навоображала. Самолюбие оно не ранило, даже не царапнуло, а приятно почесало. В конце концов, подумалось ей, использовать можно только того, кто что-то может. И это её устраивало – о да, ещё бы.
– Сделаем, – сказала она самым деловым и независимым тоном, какой только смогла изобразить. – Если будешь и дальше стараться, как сегодня.
Биркин-Клатч фыркнула, потом ещё раз и наконец разоржалась во весь голос.
– Ну ты и нахалка… – начала она.
Отворилась дверь, и высунула мордочку услужающая бобриха.
– Госпожа, – осторожно сказала она. – Мартин Алексеевич подыхает. Его на кухню или куда?
– Пойду посмотрю, – почему-то решила Альбертина и встала.
Мартин Алексеевич лежал в соседней комнате, свернувшись клубком.
По одной только позе было понятно, что помочь ему уже ничем нельзя.
Когда появилась хозяйка, старый лемур поднял глаза, и поняше стало неуютно: не было в них ни обычного мутного обожания, ни чистой преданности. Похоже, долгая агония выбила из старика няш. Панюню о
