Рядом с ним сидели два существа, напоминающие по виду огромные грибы, оборудованные зачем-то конечностями. На одном был свитер крупной вязки с оленями. Другое, всё в шерстях и видом непристойное, держало на коленях балалайку с извилистой трещиной в деке.
– Здарова, дружила! – первое существо раззявило рот, находящийся почему-то между двумя оленями. Голос у него был басовито-хриплый. – Ты на нашей волне? С нами, с правильными мужиками?
– Чего? – не понял кот.
– Оба-на, котлетто-алегретто! – вступил второй, балалаистый. У него голос исходил откуда-то из-за спины и был потоньше, погунявее. – Ну ты и начал, утырок! Видишь, гость к нам пожаловал? Знаешь, как старики говорят? Гость в дом – Дочь в дом! Тототь! – он наставительно поднял сепульку, на сгибе которой шевелился глаз – голубой и наглый.
– А ты меня, обмудок, не учи! – вроде бы рассердился оленялый, но как-то неубедительно. – Ты что за жизнь знаешь?
– Да уж знаю! Не то что ты, обсеря! Вот ты, мужик, скажи, – обратился сепулистый к коту. – Жизнь – она как? Простой институт или сложный? И не всякий поканчивает его с отличием, не?
– Не звизди, – прогудел свитероносец. – Главное, я тебе так скажу – это шоб усё правильно было, по чесноку. И любовь штоб была завечно с нами. Остальное хуйня.
– Вот ты сказанул так сказанул, прям как самую портянку занюхнул, дружила! – расчувствовался сепулистый. – Давай, братуха, про любовь спою, тебе одному…
Он забренчал на балалайке и завыл:
– Я учился любви, как вгрызаются в скалы, размывал алкоголь сей науки грани-ит… Я учился любви так, как просят на шкалик, если сольдо последний, с заначки, пропи-ит…
У Базилио голова пошла кругом. Вернулось ощущение, будто он лежит на полу и какая-то дрянь затекает ему прямо в ноздри. Он попытался было чихнуть, но тут его снова вынесло к костерку.
– А вот и снова-здарова! – обрадовался мелкий обмудок. – Знаешь, а ты правильный мужичара. Сидишь, молчишь, чичами лупаешь. Больше дела – меньше слов, это по-нашему. Но по жизни так бывает – душу правда разрывает. Эх, давай тебе заветную споём! Нашу! Для тебя! А? – он посмотрел на кота голубым и наглым глазом.
Измученный происходящей хуитой кот решил, что хуже уже быть не может, и кивнул. Существо с готовностью перехватило сепульками балалайку. Зазвенели струны.
– Заветная песня одиноких сердец! – объявил он и загундосил: – Эх дружила, пришёл и для нас поворот! Ты один бля меня понимаешь! Ломанемся по чистому снегу вперед, по снежку ломанемся, товарищ!
– Где теряется след, где таежная мгла, – подхватил первый, в свитере, – где ничто никого не тревожит… Впереди только Трасса, за нею Судьба, ну а дальше – кому как положит…
Кот некстати вспомнил упырей с дрымбой и колёсной лирой. И подумал, что самое скверное, с чем он доселе сталкивался на Зоне – это местная художественная самодеятельность.
– Ломанемся же с чистою совестью мы, – вступили хором мужики, – по снежинкам, затоптанным в херь! Потому что лишь то называется Жизнь, что случается Здесь и Теперь!
– И о погоде! – внезапно прорезалась Сявочка. – По данным эмпатического прогноза, в середине месяца ожидается…
Тут кота пронзила острая боль в паху.
Он поперхнулся, дыханье спёрло – и вдруг ощутил подушечками лап сырой холод подземелья.
«Не дышать!» – вспыхнула у него в голове запоздалая догадка.
С трудом сдерживая желание вдохнуть, он поднял голову, переключая зрение на инфру. Холодные стены тоннеля едва мерцали, ниши светились чуть ярче. Он лежал на полу, уткнувшись носом в какую-то лужу, натёкшую со стороны упыриного гнезда. Оттуда же доносился ритмичный звук, напоминающий храп.
Боль в паху не отпускала. Извернувшись, он увидел Хасю, вцепившуюся зубками в его мошонку.
По-прежнему сдерживая дыхание, Базилио осторожно высвободил деликатный орган, потом взял писюндрочку на руки. Она была живой, тёплой, но без сознания. Глазки были открытые и совершенно белые – зрачки закатились под веки.
«Продышаться!» – подумал кот и побежал к провалу.
Там он сделал несколько осторожных вдохов-выдохов. Химический запах присутствовал и здесь, голова у кота слегка закружилась. Он снова задержал дыхание – и делал так ещё и ещё раз, пока не почувствовал, что башка прочистилась. Тогда он осторожно положил кошавку на пол, настроил инфракрасное зрение и пошёл к упыриному гнездовищу – тихо, очень тихо.
На этот раз ничего не скрежетнуло, не выдало. Впрочем, это было и неважно: контролёр валялся навзничь прямо посередине прохода в луже жидкости и громко, с присвистом, храпел.
Кот переключился в оптику. Перед ним лежал старый, седогривый экземпляр со свалявшейся шерстью и печёночными пятнами на плеши. Одной ноги у него не было. Рядом валялся корявый деревянный костыль. Вторую ногу охватывал кривой самодельный лубок. Базилио понял, почему мутант не мог уйти по-хорошему.
Впрочем, он пришёл не за тем, чтобы посочувствовать старому инвалиду. Кот прицелился и несколькими пикосекундными импульсами пробил мозг мутанта. Тот слегка дёрнулся и отдал Дочке-Матери то, что в нём занимало место души.
В тот же миг кота отпустило. Мерзкая вонь стала просто мерзкой вонью, но мозги уже не выносила. Кружилась голова, шумело в ушах, но это было и всё.
На всякий случай ещё раз сбегав продышаться – кошечка всё спала, во сне подёргивая лапками, – Баз вернулся, чтобы осмотреть логово покойника.
Первое, что он увидел – это осколки стеклянной банки на полу. Видимо, старикан её случайно уронил. Вторая банка того же вида, с белой этикеткой, стояла на устроенной в стенной нише кривоватой полочке. Кот выкрутил светочувствительность на максимум и разобрал на банке надпись: «Катализатор восприятия синтетический пролонгированного действия. 5 литров. Хранить в тёмном, прохладном месте. Срок годности – до 01.04.330». Внизу значилось: «Hergestellt in Biberdorf».
На противоположной стороне была другая полка, с двумя сальными свечами и кресалом. Под ней лежал тощий соломенный матрасик. В микроволнах было видно, что под ним тайник. Открыть его оказалось несложно. Внутри лежал потрёпанный фибровый чемоданчик. Прихватив его для дальнейшего изучения, Базилио взял на руки кошавку и направился в неисследованную часть подземелья, моля Господа Иисуса, чтобы только не наткнуться на очередного голодного мозгокрута.
Господь помог: подземелье оказалось пустым и безопасным. Хася довольно быстро очнулась от обморока, но была вялой и сонной. Она позволила запихать себя в полость на жилете и со словами «тришки покемарю» расслабилась.
Возле второй развилки кот уловил что-то вроде дуновения из левого прохода. Он направился туда – и довольно быстро нашёл колодец со скобами, ведущий к люку. Кот поднялся, не без труда отодвинул крышку, и выяснилось, что он находится прямо посреди того самого мёрзлого кустарника. Всё-таки пришлось продираться – шипя от боли, теряя шерсть.
Окончательно кот пришёл в себя где-то через полчаса – к тому времени он нашёл сухую ложбинку, наносил снега, развёл костёр, устроил Хасю поудобнее и приступил к изучению содержимого чемоданчика.
Сокровища контролёра оказались на удивление жалкими: несколько
