– Ну говорят, типа, Настеньку эту леший тоже забрал. Точнее не леший, а жены его. Смена поколений типа, понял?
– И что думаешь? Врут?
Опер засмеялся, едва не поперхнувшись сигаретой.
– Ты серьезно? – спросил он и посмотрел на меня, прищурившись.
Я несколько секунд глядел Эдику в глаза, а затем вернулся обратно к документам.
– Нет, конечно. Больные они тут все.
– Вот и я о чем, – согласился опер. – Ладно, короче, пошел я. Тут бабенка одна меня звала к себе. Сегодня ночую там, не теряй.
– Бывай, – махнул я рукой.
Когда дверь сельсовета захлопнулась, я подошел к окну и, открыв его, закурил.
«Дурацкое дело, – в сотый раз подумал я. – Богом клянусь, дурацкое».
Саныч дома так и не появился. Кастрюля с перловкой стояла нетронутая там же, где я оставлял ее днем.
Я взглянул на часы. Половина одиннадцатого.
«Запил где-то», – подумал я и решил ложиться спать.
В этот момент зазвонил телефон.
– Ого! – удивился я, увидев, кто звонит. – И чего это тебя ужалило-то под самую ночь.
Я вышел на крыльцо дома, где связь ловила получше, и снял трубку.
– Вечер добрый, Александр Николаевич, – поздоровался я. – А вы чего так поздно?
В трубке что-то прошуршало, а затем я услышал знакомый голос заведующего диспансером.
– Привет-привет, Миш, – как обычно, сбивчиво заговорил он. – В общем, я тебе по этой, по деревенской твоей звоню.
– Слушаю вас внимательно, Александр Николаевич.
– В общем, тут, значит, вот как. Изучили мы ее. Посмотрели, значит. Ну что я тебе, Миша, скажу. Экспертизку мы вам, конечно, только через пару недель дадим, но ты для себя имей в виду: шизофрения там будет. Параноидная шизофрения. Возможно, развившаяся на фоне послеродовой депрессии. Ну это я тебе уже так – простым языком. В любом случае, тетеньке вашей мы напишем невменяемость.
– Спасибо большое за информацию. Благодарен, – сказал я, так и не поняв, зачем эксперт звонит мне так поздно и почему в его голосе я слышу несвойственное беспокойство. – Что-то еще, Александр Николаевич?
– Ага… Есть тут… Еще, значит, деталь…
Эксперт какое-то время молчал, словно собираясь с мыслями. Я присел на крыльцо и закурил в ожидании, пока заведующий не разродится.
– Слушай, Миш. А у тебя телефон… того?
– Может, и того, – ответил я. – Кто ж их, чекистов, знает? Мне вам на «Вайбер» перезвонить?
– Да, если можно. Перезвони, пожалуйста. Это важно, – сказал заведующий и положил трубку.
«Вот тебе и Александр Николаевич!» – поразился я. Не припоминаю, чтобы за все годы нашей работы эксперт хоть раз волновался о том, что его прослушивают.
Я проверил Интернет на телефоне. Как и ожидалось, ближе к ночи связь заработала.
– Алло? Слышите меня?
– Да-да, Миша. Слышу хорошо.
– Что вы хотели сказать?
В трубке что-то зашуршало, словно заведующий начал перебирать бумаги, а затем мой собеседник произнес изменившимся голосом:
– Послушай, Миша. Это только между нами, понял?
– Конечно.
– Нормальная она. Абсолютно нормальная. Нет у нее никаких признаков – ни шизофрении, ни депрессии. Ни того, что она вообще видит галлюцинации. Все тесты, которые мы ей давали, показывают однозначно – здорова.
– Но вы же только что…
– Тихо! – перебил меня заведующий. – Послушай, Миша. Пойми меня правильно. С учетом того, что говорит эта ваша женщина, я не могу написать, что она вменяемая. Понимаешь?
– Кажется, начинаю понимать…
– Поэтому думай сам, как это обойти. Думай, Миша. Прости, я не представляю, что творится там в ваших Ярках, но подставляться не буду. Понимаешь? Правду я тебе сейчас сказал. Но в экспертизе все будет по-другому. Если нужно, я могу подумать насчет ограниченной вменяемости, если тебе принципиально, но ничего не могу обещать.
Я молча потушил сигарету о доски крыльца. Плюнул на землю.
– Не надо, Александр Николаевич, – сказал я. – Не надо ничего придумывать. Оставляйте все, как есть. Спасибо за информацию.
– Будь там осторожнее, Миш. Знаю, смешно звучит, особенно от заведующего диспансером, но ты послушай. Я в психиатрии сорок лет, но, когда с вашей алкоголичкой говорю, у меня волосы шевелятся. Она ведь не врет. И не болеет. Она это видела.
– Я понял, Александр Николаевич. До свидания.
– До свидания, Миша.
Я положил трубку. Посмотрел назад, где за распахнутой дверью темнели сени.
– Прости, Саныч, – сказал я в темноту. – Не знаю, где тебя носит, но на крючок я сегодня закроюсь.
В том сновидении я был мальчишкой. Шел по болотам и боялся, что новенькие резиновые сапоги утонут в вонючей, зеленой жиже, в которую по колено проваливались мои ноги. Когда я совсем увязал, меня подхватывала сильная рука. Незнакомый мужчина вытягивал меня обратно на кочки. Он был высок – мой спутник, вдвое выше меня. Почему-то казалось, будто я знаю его всю жизнь, но я никак не мог вспомнить, где его видел раньше.
– Куда ты, шельма, – ругался мужик. – Потонешь ведь так. Под ноги смотри.
Через плечо у моего спутника висела двустволка. На поясе болтался патронташ.
– Потерпи… Недалеко до солонцов осталось.
Потом сновидение сменилось. Я уже стоял один посреди тайги, и в густом тумане кто-то бегал вокруг. Из-за деревьев долетал девичий смех.
– Папочка, папочка… – кричала ведьма в лесу. – Ты хлеба принес?
– Прости, цветочек мой… Не испек. Не успел. Дрожжей нету… Вот возьми. Игрушки твои возвращаю.
Ветер закачал кроны деревьев. Мелькнул силуэт за дымкой. Ведьма в белой сорочке пробежала совсем рядом.
– Папочка, папочка…. – вновь зазвучал голос. – А где мама? Почему ее нет?
– В тюрьме мама. Не вернется она, родная…
Черное чувство вины расползалось под ребрами, разрывало сердце. А ведьма все повторяла и повторяла:
– Папочка, папочка… А зачем ты меня лешему отдал? Зачем в печи испек?
– Прости, кровинушка моя. Прости, цветочек. Прости… Думал, ты сниться перестанешь.
Ветер вдруг стих, и все звуки в лесу исчезли. Что-то обжигающее, сдирающее кожу упало мне на шею. Ведьма зашептала над ухом.
– Это ты прости, папочка. За то, что родилась. Ты меня не хотел, не любил. А леший полюбил. Он меня под кедрами убаюкивал. Он меня в жены взял. Ему я и служить буду, с ним танцевать буду, невест ему нянчить…
Петля на шее затянулась.
– А ты, папочка, – вор. Мою колыбельку для чужой дочки забрал. Так пропади же ты пропадом.
Ночью меня разбудил телефон.
Звонили с полицейского номера.
– Алло?
– Алло, Миша? Это Егор. Из ГАИ. Узнал?
– Да-да, слушаю тебя.
– Миша, в общем, тут такое дело… Не знаю, как сказать.
– Скажи как-нибудь побыстрее. Время три часа.
– В общем, Макс разбился.
Собеседник в трубке что-то еще говорил, но я вдруг резко перестал его слышать. Сон развеялся, словно меня окатили холодной водой. Я лежал в постели, не в силах пошевелиться, а в трубке бормотал гаишник.
– Тихо… – сказал я. – Подожди!
Я встал с кровати и прошел на кухню, не включая свет. Сев перед печкой, открыл дверцу поддувала и закурил.
– Теперь повтори еще раз. Что произошло?
– Я говорю, Макс разбился. Насмерть. Ты слышишь меня?
– Слышу. Говори.
В трубке я различил на заднем плане мужские голоса. Видимо, группа работала на месте. Изредка раздавался шум, словно мимо проезжали машины.
– По ходу, на дорогу лось выбежал. Правда, куда делся, непонятно. Тут крови куча, двигатель в салон залетел. Мы даже не поняли, кто водитель, пока удостоверение не нашли.
– Где это?
– В километрах сорока от Ярков. На выезде из леса. Местные
