– В нашем пансионе все в порядке! – поспешила я заверить, придя в ужас: вдруг госпожу Увве обвинят в растрате или чем-то подобном? – То есть… очень строго, конечно, но у нас отличные учителя. А что до еды… Мы же знаем, что большинству самим придется зарабатывать себе на хлеб, поэтому…
– Поэтому незачем привыкать к хорошей удобной одежде, вкусной пище и теплым спальням, вы это хотите сказать?
– Да. Именно это.
– Подход не лишен рациональности. Если я верно помню, его насаждала еще вдовствующая королева, мать покойного отца Эвы, она же и открыла множество приютов… я имею в виду, пансионов. Однако ее последователи явно перегибают палку. «В скромности и строгости», что, как вам наверняка известно, является девизом таких заведений в соответствии с волей ее величества, вовсе не означает – «в голоде и холоде». Кто выходит из этих заведений, интересно мне знать… – Канцлер сощурился вовсе уж по-кошачьи.
Я открыла рот, но он махнул рукой:
– Это риторический вопрос. Я и сам знаю ответ: забитые болезненные девицы, не способные ни попросить достойное их знаниям – если в истощенном постоянным голодом мозгу хоть что-то отложилось, – жалованье, ни сказать «нет» слишком вольно ведущему себя хозяину…
– Чтобы тут же лишиться места? – Я отодвинула тарелку. Мне больше не хотелось есть. – И ничего не поделаешь. Я слышала, молодые учительницы обсуждали кое-что… Кому жаловаться, если хозяин выгнал на улицу, потому что отказала, жалованье не заплатил, а ты сирота и идти тебе некуда?.. Вы же сами сказали – много таких вылавливают из реки! Я поняла наконец, что вы имели в виду… А если… если как моя мать – тогда действительно лучше в воду!
– Сударыня…
– Бабушке повезло. И ей тоже. И мне, – перебила я. – А другим – нет, и их множество! Скажите, Одо, вы же все знаете: за что их так ненавидят и презирают? И их детей тоже?
– Да что с вами?
– Ничего! Я вспомнила, как вы говорили с госпожой Увве о моей бабушке, вспомнила, что при этом чувствовала. Вы никогда не поймете, как это – когда заживо сдирают кожу при постороннем! И не за мои проступки – за чужие, я же никогда не видела ни мамы, ни бабушки, я понятия не имею, сами они увлеклись мужчинами или… или это было не по доброй воле…
У меня перехватило дыхание, потому что я никогда не говорила вслух о подобных вещах. Это было стыдно и недостойно, но… необходимо, так мне казалось.
– Если бы не госпожа Увве, а до того госпожа Ивде, я бы сейчас здесь не сидела! Меня бы вообще не было, наверно, потому что в приютах выживают только самые сильные, а я родилась слабой – кто бы стал со мной возиться? А выжила бы, отдали б в деревню – многие охотно берут сироток, не знали? Те работают за кусок хлеба и не жалуются – некому же! – а если умирают, так в приютах их еще пруд пруди!
Он молчал, глядя на меня, как на привидение.
– Вы… вы хотели поговорить о шахтах… – выдавила я наконец.
– Нет уж, закончите сперва свою речь о сиротах, если начали, – ответил он. – Я… Да, я знаю, что все не так благостно, как сообщают благотворительные общества, но я не вникал в это. Пансионам и приютам – в том числе для заблудших и просто попавших в беду женщин – всегда покровительствовала ее величество. Сперва вдовствующая королева, потом мать Эвы. Но вряд ли они знали, как это выглядит изнутри…
– Конечно, не знали. Госпожа Увве рассказывала, что когда моя мама еще была маленькой, наш пансион почтила визитом ее величество. Наверно, это и была вдовствующая королева, так?
– Скорее всего.
– Перед ее приездом все отмыли до блеска, сшили ученицам – тем, кто не домашние, конечно, – новые платья, обувь. Ее величество изволила разделить трапезу с девочками, и на стол подавали столько всего… Словом, она осталась довольна, а девочки еще много лет вспоминали, как сидели за одним столом с ее величеством и свитскими дамами, и мечтали, что, если будут хорошо учиться или удачно выйдут замуж, тоже станут такими вот… Ну не совсем такими, не в столице, а в нашем городке… Или хотя бы заменят госпожу Ивде – та удостоилась похвалы ее величества…
Воцарилось молчание.
– Как мне это знакомо, – сказал наконец канцлер. – По воинским частям. Приедешь с инспекцией или по иному делу… если сообщить заранее, то в части царит идеальный порядок. Если нагрянуть внезапно… Не стану пересказывать, что мне доводилось видеть. Тогда я был немногим старше вас, но не думаю, будто что-то изменилось с тех пор. Я полагал, однако, что в заведениях, подобным вашим, дела обстоят иначе. Все-таки женщины распоряжаются…
– Все люди одинаковые, – ответила я. – А вы так и не сказали: за что нас ненавидят? Я… я еще могу понять, почему презирают женщину, которая ведет себя… ну… распутно. Вот только если у нее много денег, все будут делать вид, будто ничего не замечают! У одной девочки из пансиона такая мать. Очень красивая, одета как с картинки, у нее свой дом. И она даже не слишком скрывает, что встречается с разными мужчинами: весь городок об этом знает, и девочки знают. Но никто никогда ей ничего не скажет в глаза, потому что она жертвует большие суммы пансиону, это во-первых, а во-вторых, ей покровительствует городской голова. А Нэли ничуть не стыдится того, что не знает, кто ее отец и что мать никогда не была замужем. Правда заметная разница со мной?
– Весьма, – обронил он.
– Еще понятно, почему такое важно для аристократов и богачей: нужно ведь знать происхождение и прочее. Не отдашь же невесть кому власть и наследство… Но простые-то люди отчего так не любят незаконнорожденных? У них этого наследства… пара коз, нахлебников воз, гнилой сук и бабкин сундук, – повторила я присказку кухарки из пансиона. – Конечно, и это для кого-то ценность, но… Я читала, прежде охотно брали в жены тех, у кого уже есть ребенок: один родился, значит, еще будут. Даже если отец неведомо кто, считалось, это милость Богини… ну, если девушка не сознавалась, что ее принудили. Тогда уже судилище… Почему теперь все так изменилось?
Повисло тяжелое молчание.
Я смотрела на канцлера и думала: зачем я заговорила об этом? Чего ради? Разве он поймет? И вообще, разговаривать о подобном с малознакомым мужчиной – стыдно! Госпожа Увве пришла бы в ужас, уверена. Она не