в нижне-затылочной части мозга, при которой практически полностью потеряна способность запоминать лица. Аспирин сотряс воздух чередой грязных ругательств. – Они это знали, потому и не опасались с ним контачить! – Безусловно, – согласился Стас. – Другое дело, что Ахмар должен помнить их имена с фамилиями. – И в чем проблема. – Да всё просто, он напрямую отказывается называть их. – Не понял? – нахмуриился генерал Савельев. – Сеня разучился допросы проводить? – Сеня не разучился, – признал Стас, – а вот у Ахмара, за всю его пятидесятилетнюю жизнь, восемь ходок на зону. У него всё тело в наколках и ему, прямо скажу, на**ть на то, чем мы можем ему угрожать. Человек переживший Кресты, Матросскую тишину, Магадан и Владимирский централ, уверяю вас, ментов боятся не станет. А вот если он своих заложит, его всё равно посадят и на зоне ему свои же урки такое устроят... Он это отлично знает и на сотрудничество с нами не пойдёт. Да и Масок он явно боится больше, чем полицию. Стас развёл руками. – Какими бы страшными мы не пытались казаться преступникам, они отлично знают, что пытать мы их не будем. А если некоторые полицейские и решаться, что вряд ли, то в тюрьме срок мотать, простите, шестерой опущенной всяко хуже. – Мать его, как таких только на работу берут! – с досадой покачал головой генерал. – Он обычный фасовщик и грузчик. Зарплата такая, что не каждый трудовой иммигрант согласится, вот и берут всех желающих. – Понятно, – прокашлялся генерал. – Хоть какая-то польза от этого Ахмара есть? – А как же. Показал Сени место, где они тайный склад для своей контрабанды оборудовали. Ну, точнее, это что-то вроде перевалочного пункта. Сеня сказал, что там есть примитивные удобства для жизни и это место вполне может подходить для временного убежища, когда необходимо затаится. Стас подумал и добавил. – Это тоже можно использовать, чтобы заставить Маски нервничать, но позже. Сначала – план с Бельским. Антон Спиридонович, в который раз, протяжно вздохнул и покачал головой. – Действуй, Стас, только смотри не перемудри. – Ни в коем случае, – чуть улыбнулся Корнилов. ВЕРОНИКА ЛАЗОВСКАЯ Понедельник, 23 марта. Я давно не чувствовала себя так неуютно и неуверенно. Нет, я не испытывала страх или что-то подобное; скорее, это был какой-то душевный дискомфорт, смешивающийся с навязчивым чувством опасливости. Да, я понимала, что, вроде бы мне нечего опасаться: мы с Леркой в доме Мариана Мирбаха, который, с шокирующей неожиданностью, оказался другом моего дяди Сигизмунда. Его охрана без труда прогнала, преследующих нас бандитов, а солидная часть охранников, переодевшись из униформы в гражданскую одежду, поспешила на помощь людям моего дяди. Да, вроде бы Мирбах всеми своими поступками продемонстрировал, что дядя Сигизмунд не зря решил обратиться к нему за помощью. Но меня сильно смущали и нервировали два других аспекта: дом Мариана Мирбаха и он сам. Дорогущий, обставленный, с сочетанием хайтека и холодного классицизма, интерьер дома, помимо очевидного чувства стиля, содержал в себе и нечто иное. По своей форме, это было нечто похожее на тончайший легкий аромат, лишенный любого вкуса. Его нельзя ощутить с помощью обаяния, зато вполне можно чувствовать, как я сейчас – кожей, осязанием и... внутри собственного сознания. Невидимая, зыбкая и невесомая субстанция, как будто вилась вокруг меня и кончиками ледяных иголок, с извращенной лаской, вкрадчиво царапало кожу. Чем дольше мы с Лерой были в доме Мирбаха, тем отчетливее я ощущала крепнущую тяжесть в области солнечного сплетения. Вместе с этим мне казалось, будто какая-то осязаемая сила изнутри, сжимает и отпускает мои легкие, а в области живота распространяется неприятное тянущее чувство. Этот сонм гадких ощущений постепенно становился сильнее и отчетливее. Я не могла понять, что со мной происходит, но твёрдо знала – эти чувства вызывает дом Мирбаха. Что примечательно, не сам Мариан, а именно его дом. Впрочем, лично владелец особняка вызывал у меня опасение по другому поводу. Его взгляд, то как он смотрел на меня. Мне было уже достаточно лет, чтобы я отличала такие взгляды от обычных, и светло-зеленые глаза Мариана смотрели с изучающим, откровенно оценивающим интересом. Он как будто примерялся – попробовать или нет? Ни Стас, ни Сеня, ни Коля никогда себе не позволяли так на меня смотреть – как на деликатес, который лежит в доступности, но который запрещено пробовать. Но разве людей не манит прежде всего то, что как раз-таки запрещено? Разве то, что находиться под строжайшим запретом не будоражит воображение сладостным предвкушением?.. Иными словами, во взгляде и поведении Мариана я отчетливо видела черты человека, который отчаянно борется с навязчивым искушением. То, что друг дяди Сигизмунда редкий, ненасытный и похотливый сластолюбец, с наклонностями извращенца я поняла, по его воспоминаниям. Едва он приблизился к нам с Леркой, как у меня перед глазами пронеслись несколько последних месяцев из его жизни. А жизнь Мирбаха, судя по воспоминаниям, состояла из его фармацевтического бизнеса и беспорядочного секса. Это были две фазы его жизни, которые чередовались друг с другом. Зная всё это, я прекрасно понимала: единственное, что удерживает Мариана от того, чтобы поддаться искушению – это моя фамилия. А точнее тот факт, что у нас с дядей Сигизмундом одна фамилия и я его прямая родственница. Сидящая в соседнем кресле Лерка вынула из ушей наушники и, наклонившись вперёд, тихо спросила: – Роджеровна, хватит себя изводить. Я понимаю, что ты переживаешь за Сигизмунда Владиславовича, но... Ты сделала всё, что смогла и люди это Мирбаха им помогут. Я со вздохом посмотрела на неё. – Я знаю, – мне удалось выдавить нервную улыбку. – Всё нормально, Лер... – Да ни хрена ни нормально! – всплеснула руками Лерка. – У тебя глаза так и бегают из стороны в сторону! Видно же, что ты сидишь и старательно себя накручиваешь, фантазируя о всяких кошмарах!.. Логинова фыркнула и смахнула с лица темную прядь волос. – Я, блин, уже второй час пытаюсь сама себя убедить, что всё конечно же будет хорошо и даже лучше!.. А ты сидишь тут, отчаянно трясешься, нервничаешь и
Вы читаете Неоновые росчерки (СИ)
