почему вы сказали насчет невесты. И не оправдывайтесь, пожалуйста. Это же ваша работа, Предлагаю вариант – вы даете мне инструкции, я возвращаюсь в усадьбу и выполняю нх со всей доступной мне точностью. А утром, если вы только пробудете здесь до утра, прибегаю и докладываю вам о результате.
– Какие, к лешему, инструкции… – вздохнул Званцев. – Ну, что вы можете предпринять…
– Все, что потребуется!
Я не врала. Бегаю я быстро, особенно на короткие дистанции. Реакция у меня хорошая – я была в институтской сборной по волейболу. Плаваю отлично. А главное – чтобы мне попала вожжа под хвост. Тогда я способна на всякие чудеса.
– Чего уж теперь от вас требовать… И он очень выразительно посмотрел на мое поролоновое пузо.
Если бы мне сейчас подвернулась под руку любимая Кузина, у Званцева прибавилось бы еще одно уголовное дело.
– Так как же быть? – в панике спросила я. – Вы не можете покинуть пост, А я ни к черту не гожусь! Значит, они так и уйдут неизвестно куда?
– Мне что-то кажется, что я знаю, куда они пойдут… – загадочно сказал Званцев. – И если это так – лучше, наверно, выйти им навстречу. Пошли.
И тут я обнаружила в своей правой руке босоножку…
Вылезать с босоножкой в руке из-под липы я никак не могла.
– Вы идите, – смущенно попросила я, – а я сейчас… Мне кое-что поправить надо.
– Понимаю.
Званцев решительно шагнул из-под липы.
Я, застегнув босоножку, поспешила за ним, Некоторое время мы шли молча.
– А вам ничего не будет? – вдруг спросила я.
– Это как?
– Ну, вы же ушли…
– Ничего не будет. Это мое дело.
– Но все-таки оставить пост…
– Да не переживайте вы из-за меня. Если хотите знать, на этот пост я сам себя поставил.
– А разве это возможно? – очухавшись, спросила я.
– Возможно. Во всяком случае, я попробую вам объяснить, каким образом это возможно.
Уже не первый раз я слышала из его уст отвратительно гладкую фразу. И я твердо решила – если это повторится, сделать Званцеву втык. Нельзя так говорить с людьми – во всяком случае, с живыми людьми, покойникам, может, такой синтаксис и нравится, есть в нем что-то неживое…
– Сейчас в музее очень интересная выставка – слыхали?
– Кожаная пластика, что ли? Мы завтра собирались пойти.
– Представляете, что это такое?
– Это когда из кожи изготавливают не кошельки и подошвы, а сундуки, вазы, рожи и ножи с вилками.
– Ну, предположим. Так вот, на этой выставке есть работы одного интересного мастера…
– Ножи с вилками? Или другая посуда? Как подумаю, на что эти интересные мастера переводят кожу…
– Да нет же, это нормальный мастер! Он делает замечательные переплеты. Без всяких выкрутасов, честное слово! От старинных не отличить.
– А вы откуда знаете?
– От специалистов. Его приглашали в разные библиотеки восстанавливать переплеты шестнадцатого века. А с книгами еще такая ерунда случается. Бывает, что страницы на каком-нибудь чердаке сохранились, а переплета нет – использовали на что-то в позапрошлом веке. Вот он такие переплеты и делает. Все как положено, и с рисунком, и с орнаментом, и с золотом.
– Значит, действительно мастер.
– Я же говорю. И вот несколько лет назад сделал он переплет для одной рукописи. Рукопись принадлежит его другу, коллекционеру. Датируется она первой половиной шестнадцатого века, – Званцев говорил, как будто на совещании докладывал, – но фактически это – переписанное сочинение алхимика тринадцатого века Герберта Аврилакского. Философский камень и прочие дела. По этому алхимику все библиотеки мира и частные коллекционеры плачут. А он примерно в конце семнадцатого века угодил в Латвию. А теперь вот попал в прекрасный переплет, участвует в выставках кожаной пластики. С разрешения коллекционера, конечно.
– Стоило попадать в переплет! – фыркнула я. – Впрочем, для алхимика общество кожаных кастрюль – действительно значит попасть в переплет.
– Продолжаю, – усмехнувшись, сказал Званцев. – Даже наши советские коллекционеры – люди достаточно состоятельные, чтобы купить старинную рукопись. Не все, конечно, но многие. А за рубежом – там такие экземпляры попадаются! Могут взять и выложить миллион долларов за ночной горшок Наполеона! Извините…
– Ничего, ничего, продолжайте, – светским тоном предложила я. – Так на чем мы остановились? На ночном горшке Наполеона?
– Кроме того, они там все обожают оккультные науки. А сочинений этого Герберта Аврилакского уцелело очень мало. Они, кстати, не только мистикой интересны. Он жил на юге Франции, путешествовал в Испанию, с маврами общался… Там у него и математика, и астрономия, и Бог весть что понапихано. А хозяин рукописи в завещании ее государству отказал, а до кончины решил у себя подержать. Жемчужина коллекции все- таки!
Званцев задумался.
– Три выставки было, и на всех трех что-то с этой рукописью приключалось! – неожиданно воскликнул он. – То в зале, где она хранится, окно само собой вдребезги разбивается, то еще какая ерунда. В общем, – он перешел на свой мерзостный официальный синтаксис, – есть основания полагать, что к рукописи постоянно проявляет интерес некое лицо, готовое ради приобретения на любые издержки. И все версии сходятся на том, что вышеупомянутое лицо проживает за границей. А коллекционер это редкостей или алхимик-дилетант, судить трудно.
Званцев не получил втыка – уж больно интересно было то, о чем он рассказывал.
– Теперь вы понимаете, что всякий новый человек на острове, да еще моряк, который ходит в загранку, вызывает у меня определенный интерес.
– Вот почему вы так обрадовались? – вспомнила я.
– Я подумал – а не связаны ли эти два дела между собой? Ведь и в том и в другом случае – контрабанда. Если вы не ошиблись и человек, который тогда ночью пробегал по двору, находится сейчас на острове – то зачем? Первое, что приходит в голову, – выставка и рукопись.
– Но, простите, я что-то не понимаю… Вы что же, устроили круглосуточное дежурство возле этой рукописи? И когда же вас должны сменить?
– Да никто меня не должен сменить! Просто в воскресенье выставка закрывается. До сих пор ничего подозрительного не случилось. Это мне показалось странным. И я договорился с директоршей музея, что последние два дня поживу здесь, на острове. Тем более, погода хорошая, искупаюсь, позагораю. Есть у меня одно предположение – что рукопись должна пропасть в те несколько часов, когда экспозицию будут разбирать, упаковывать и художники на собственном транспорте начнут развозить ее по домам. Это может случиться в воскресенье вечером. А люди, которые придут за рукописью, появятся гораздо раньше, чтобы ознакомиться с обстановкой.
– И вы явились сюда добровольно? – изумилась я.
– Совершенно добровольно. Я уже имел дело с этой рукописью, видите ли. Пытаясь ее похитить, тяжело ранили человека. И это дело шло по нашему ведомству.
Я на ходу переваривала информацию. Оказывается, я впуталась в увлекательнейшее дело, дай Бог здоровья Кузине. Рядом с ним совершенно побледнел ее план мести Борису. И замечательно. Тем более, что мне до сих пор было неловко перед Званцевым из-за своего вранья. Помочь ему – это было бы только справедливо. В конце концов, он не виноват, что убийство в подворотне совпало с изгнанием Бориса. Тем