Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

Так душисты ланиты ее, будто слив лепестки,
Так нежны ее пальчики, словно бамбука ростки,
Так изогнуты брови — как дымчатой ивы листки.
Как весеннего моря волна её блещут глаза.
И черней воронова крыла оплетает коса,
А на сетке златой голубая горит бирюза.
Черепаховый серпик луны служит шпилькою ей,
Нежной кожи отливы предутренней зорьки алей,
В целом мире не сыщешь красы для поклонников злей.
Бьют вечернюю стражу — свиданья намеченный срок.
И запел в золотом терему серебристый рожок.
Перекрестья подушек — изысканных ласк кружева.
Бесконечно струящимся был наших радостей шёлк,
Но оборваны нити и пряжу нарушил дружок.
Я одна. Утопили солёный лужи кровать.
В мятом платье лежу, полинял золотистый подол,
Мне ни яви, ни сна, и придется в сиротстве подолгу
В ядовитых каскадах до старости вплавь доживать.
Вспоминаю деньки, что мы были вдвоем.
А теперь чьими ласками ты упоен?
Из несчастного сердца рождается стон.
Мы кружили цветных мотыльков веселей,
Были чувства бездоннее синих морей,
Были выше хребтов, ураганов сильней!
Но сменилась луна и ушёл человек.
Для живущих губителен времени бег.
Узы порваны. Чувства не рвутся вовек.

Вошел Дайань и попросил Симэня на пару слов.

— Дун Цзяоэр с Хань Цзиньчуань через задние ворота провел, — доложил слуга. — У матушки Старшей сидят.

— Носильщиков отпусти, — распорядился хозяин.

— Отпустил.

Симэнь направился в покои Юэнян. Певички встретили его земным поклоном.

— Я позвал вас услужить его сиятельству Цаю, — начал Симэнь. — Постарайтесь! Он ведь инспектором назначен. Потом особую награду получите.

— Будьте покойны, батюшка! Мы знаем, — заверила его, улыбаясь, Хань Цзиньчуань.

— Он, не забудьте, южанин, так что на свой лад будет склонять, — посмеиваясь, говорил Симэнь. — Вы уж, будьте добры, не ломайтесь. Во всем ему потрафляйте.

— Вот при матушке говорю, — начала Дун Цзяоэр. — Вы, батюшка, как лук стрельчатый у южной стены, раз от разу горше. Кто в княжеских палатах служит, тот из грязного колодца не пьет.

Симэнь засмеялся и пошел в передние покои. У внутренних ворот ему повстречались Лайбао и Чэнь Цзинцзи.

— Батюшка, господин Цяо просит вас воспользоваться встречей с его сиятельством и потолковать насчет дела, — протягивая визитную карточку, заговорил Цзинцзи. — А то им завтра, говорит, некогда будет с отъездом.

— Тогда и Лайбао впиши, — велел зятю Симэнь и обернулся к слуге. — А ты со мной пойдешь.

Лайбао отправился с хозяином и встал у крытой галереи за перилами, а Симэнь продолжал с гостем пировать.

— У меня к вам просьба, — начал он немного погодя, — хотя и неудобно вас беспокоить.

— Какая же просьба, Сыцюань? — поинтересовался Цай. — Только прикажите, все будет исполнено.

— У меня, видите ли, сват еще в прошлом году сдавал кой-какое зерно, ну и приобрел лицензию на соль, — объяснял Симэнь. — А направляют его как раз в подчиненный вам округ Янчжоу. Вот он и осмеливается обратиться к вам за содействием, не могли бы вы как-нибудь ускорить получение соли. Был бы вам очень и очень признателен.

Симэнь показал Цаю визитную карточку. «Торговцы Лай Бао[692] и Цуй Бэнь, — читал инспектор, — давно имеют лицензию и покорно просят пособить в скорейшем получении 30 000 цзиней соли».

— О, это сущий пустяк! — воскликнул Цай.

Симэнь кликнул Лайбао. Слуга вошел в крытую галерею и опустился на колени.

— Земно кланяйся его превосходительству! — велел Симэнь.

— Придете ко мне в управление, когда я буду в Янчжоу, — сказал инспектор Цай. — Я вам устрою на месяц раньше остальных купцов.

— Как вы добры, ваше сиятельство! — воскликнул Симэнь. — И на десяток дней было бы вполне достаточно.

Инспектор спрятал визитную карточку в рукав. Шутун наполнил чарки, а певцы запели на мотив «С горы спустился тигр»:

Середина осени близка,
встреча бесконечно далека,
вечереет небо предзакатно.
Монотонный слышен в кузне стук,
зов гусей, собравшихся на юг —
и наплывами сердечной скуки
Потемнели в небе облака.
участь одинокой не легка —
нет от помыслов лекарства.
Вместе провожали лунный свет
и давали верности обет,
где теперь мне осенью согреться?
День-деньской во рту росинки нет,
стражи бьют: закат, опять рассвет —
день и ночь мне не приветны.
Обещал меня беречь от бед,
миг и остывает в поле след,
ты забыл, так жди законной смерти.

Заключительная ария:

Если Небо счастье мне вернет,
К изголовью милого пришлет,
То тоска бесследно вся пройдет.
Настала пора зажигать фонари.