Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

— Я у вас целый день отнял, — сказал Цай. — Больше не в силах чарки выпить.

Гость встал и вышел из-за стола. Слуги хотели было зажечь огонь, но их удержал Симэнь.

— Прошу вас, ваше сиятельство, — обратился он к гостю. — Пройдемте переодеться.

Они вышли в сад и, насладившись его красотою, стали подниматься к Зимородковому павильону, где были спущены бамбуковые занавеси, ярко горели в серебряных подсвечниках свечи и стоял накрытый стол.

Хайяньских актеров Симэнь велел угостить вином и закусками и, наградив двумя лянами серебра, отпустил домой. Шутун убрал из крытой галереи посуду и запер садовую калитку.

Две ярко наряженные певицы, стоявшие у крыльца веранды, напоминали ветки цветов, колеблемые ветром. Обе опустились перед хозяином и гостем в земном поклоне.

Только взгляните:

В тонких платьях златотканых,
и пленительны, и хрупки,
Подошли и поклонились,
так, что пыль не поднималась —
Вспомнишь ту, что намочила
на заре подол у юбки,
Вместе с той, что с гор Ушаньских
после дождичка спускалась.

Увидев красавиц-певиц, инспектор замер на месте.

— О, как вы любезны, Сыцюань! — воскликнул он. — Я, право, поражен!

— Не припоминается ли вам, сударь, знаменитая прогулка в Восточные горы? — спросил Симэнь.

— Но мне не сравниться талантами с Се Анем,[693] — говорил в ответ Цай. — Вы же, почтеннейший, возвышенны, словно Ван Сичжи.[694]

При свете луны он взял за руки искусниц-певиц и взошел вместе с ними на веранду, восторженный не меньше, чем Лю Чэнь и Жуань Чжао[695] в горах Тяньтайских. Заметив бумагу и тушь, он тотчас же взял кисть и пожелал в стихах запечатлеть нахлынувшие чувства. Симэнь велел Шутуну подать тушь, погуще ее растереть дуаньсийским камнем и достать узорной бумаги. С талантом первого лауреата Империи инспектор Цай едва присел под лампой, и тотчас же заиграла в его руке кисть, из-под которой без единой задержки появлялись драконы и змеи. Вмиг были готовы стихи.

Они гласили:

Со дня последнего свиданья
шесть долгих лун уже уплыли.
Бумага с кистью на веранде
лежат и ждут не сей поры ли?
Пролился дождь, и в сад блаженства
передо мной врата открылись:
Внезапно с дуновеньем ветра
волшебницы в цветах явились.
Когда роскошный пир в разгаре,
то стражи словно бы короче,
Когда стихи почти готовы,
то и совсем уж дело к ночи.
Я уезжаю, но надеждой
на встречу сердце лишь и живо.
Вот только кто же мне подскажет,
когда наступит день счастливый?

Цай велел Шутуну приклеить стихи на стену в память о его приезде.

— А как вас зовут? — обратился инспектор к певицам.

— Меня — Дун Цзяоэр, а ее — Хань Цзиньчуань, — был ответ.

— А как вы прозываетесь? — расспрашивал Цай.

— Мы всего лишь безвестные певицы, — говорила Дун Цзяоэр. — Какие у нас могут быть прозвания?!

— Ну, не скромничайте! — допытывался инспектор.

— Меня называют Яшмовая певица, — сказала, наконец, Хань Цзиньчуань.

— А меня — Фея роз, — отвечала ее подруга.

Цаю это прозвание очень понравилось и запало в память. Он велел Шутуну принести шашечный столик и начал партию с Дун Цзяоэр, а Симэнь с Цзиньчуань поднесли им по золотой чарке вина. Шутун хлопнул в ладоши и запел на мотив «Яшмового ненюфара»:

Ветер восточный,
разносится пух тополей.
Пряны и сочны
ростки молодых орхидей.
Возле ступеней
лианы послушная вязь.
Это веселье —
весны ароматная власть.
Это качели
на небе кружатся, смеясь…
Путь мой не горек
среди наслаждений и снов.
Вам винный погреб
милей бархатистых цветов?

Инспектор выиграл партию. Дун Цзяоэр выпила чарку и тотчас же поднесла победителю. Хань Цзиньчуань угостила Симэня, и они выпили за компанию. Шутун запел на тот же мотив:

Южные вихри,
срываясь, бананы летят.
Хлёсткие вина
на лилиях белых блестят.
Танцем желанья
заманит красотка,
Как Сяомани[696]
нежнейшей чечётка.