и еще раз благодарил его за гостеприимство.
— Ваше сиятельство, — обратился Симэнь, — будьте добры, попомните, о чем я вас просил вчера. Как только вы прибудете на место, я вам на всякий случай напишу письмо.
— Не утруждайте себя отправкой послания, прошу вас, — уговаривал его инспектор. — Достаточно мне будет записки от слуги, и я сделаю для вас все, что в моих силах.
Они сели на коней и в сопровождении слуг выехали за город в монастырь Вечного Блаженства, где в келье настоятеля их ждал приготовленный Лайсином и поварами прощальный обед. Пели им певцы Ли Мин и У Хуэй. После нескольких чарок Цай поспешно встал. Лошади и паланкины ожидали его у монастырских ворот. Перед его отбытием Симэнь заговорил о Мяо Цине.
— Это мой приятель, — объяснил он. — Здесь было все улажено, но его облыжно обвинил прежний цензор Цзэн, и ордер на арест теперь, должно быть, получен в Янчжоу. Если вы встретитесь с его сиятельством Суном, замолвите за Мяо Цина словцо, очень вас прошу. Буду вам сердечно признателен.
— На этот счет можете не волноваться, — отвечал Цай. — Непременно передам брату Суну, и в случае чего ваш приятель будет выпущен на свободу.
Симэнь кланялся в знак благодарности инспектору.
Да, дорогой читатель, некоторое время спустя цензор Сун по пути в Цзинань опять очутился на том же судне, что и инспектор Цай. Мяо Цин был уже задержан и находился под стражей.
— К чему вам заниматься Мяо Цином? — спросил его Цай. — Ведь дело заводили не вы, а Цзэн.
Вот так Мяо Цина выпустили на свободу, а в Дунпинское управление спустили приказ о немедленном осуждении лодочников. Слуга Аньтун обрел свободу.
Да, говорят, человек предполагает, а Небо располагает.
А вот и стихи, говорящие о вреде кумовства:
Дунпинский правитель Ху Шивэнь, надо сказать, получил впоследствии от Симэня и Ся Лунси соответствующее предписание и постарался угодить как только мог.
Симэнь намеревался проводить инспектора Цая на корабль, но тот его решительно остановил.
— Не утруждайте себя, почтенный, прошу вас! Простимся тут.
— Берегите себя! — напутствовал Симэнь. — Благополучного вам плаванья! Я слугу пришлю справиться о вашем прибытии.
Инспектор отбыл в паланкине, а Симэнь вернулся в келью. Вышел в монашеской шапке и рясе настоятель. За ним следовал юный послушник с чаем в руках. Угощая Симэня, оба сложенными руками приветствовали гостя, он поклонился им в ответ.
— Сколько вам лет, почтенный отец? — спросил Симэнь, глядя на сросшиеся у переносицы, белые как снег брови старца.
— Семь с половиной десятков.
— О, вы еще такой бравый для своих лет, — заметил Симэнь. — Позвольте узнать ваше монашеское имя.
— В монашестве я зовусь Даоцзянем,[698] — молвил настоятель.
— Много у вас послушников?
— Всего двое, — отвечал Даоцзянь. — А в монастыре живут до тридцати посвятивших себя монашескому подвигу.
— Да, монастырь ваш велик и обширен, — заметил Симэнь. — Поправить бы его не мешало.
— Сия обитель, скажу я вам, сударь, — начал настоятель, — была возведена милостивым господином Чжоу Сю, что часто к вам заглядывают. А в ветхость пришла за неимением средств.
— О, это, оказывается, и есть обитель спасения почтенного Чжоу, столичного воеводы! — воскликнул Симэнь. — То-то, помнится, и его поместье отсюда невдалеке. Не печальтесь, отец! Попросите господина Чжоу, пусть откроет лист пожертвований, а добродетели найдутся. Да и я для святой обители денег не пожалею.
Даоцзянь, поспешно сложив на груди руки, благодарил Симэня, а тот велел Дайаню достать лян серебра.
— Простите, побеспокоили мы вас, отец настоятель, — извинялся Симэнь, протягивая серебро.
— На нас просим не быть в обиде, — отвечал настоятель. — О вашем прибытии не знали, а то бы трапезу как-нибудь устроили.
— Можно пойти переодеться? — спросил Симэнь.
Настоятель велел послушнику открыть дверь во внутренние покои. Симэнь пошел переодеваться и обнаружил за ними обширную залу из пяти отсеков для свершения молитв и медитации, где собралось немало странствующих монахов. Они читали священные сутры, время от времени ударяя в деревянную рыбу.[699] Симэнь, сам того не замечая, очутился в зале и огляделся. Взор его особенно привлек один диковинного и свирепого вида монах. Глубоко сидящими глазами он напоминал леопарда, цветом лица — лиловую печень. Голову ему обтягивал желтоватый, как цыплячий пух, обруч, а одет он был в кроваво-красную длинную рясу. Щетинистые спутанные усы закрывали ему весь подбородок, ярко блестела бритая голова с шишкообразным выступом на лбу. Словом, причудливой наружностью он напоминал либо живого архата, либо пожирающего огонь одноглазого дракона из дерева. На седалище для медитации он скрючился и застыл в состоянии самадхи. [700] Его голова свисала, шея была втянута в плечи, из ноздрей тянулись струи, как нефритовые палочки для еды. «Да, этот, судя по небывалой внешности, — почтенный монах и может чудеса творить, — подумал Симэнь. — А ну-ка, попробую привести его в чувство да и расспрошу».
— Откуда родом, почтенный монах? — спросил он. — Из каких краев и куда странствуешь?
Симэнь спросил раз, спросил другой. Монах молчал. Симэнь в третий раз повторил вопросы. И только тогда на своем седалище для медитации монах выпрямился, потянулся, приоткрыл один глаз, подпрыгнул и закивал Симэню головой.
— А зачем тебе знать? — проговорил он хриплым голосом. — У бедного монаха в пути имя не спрашивают, а на месте оно не меняется. Я из Западных краев, из царства Индийского пришел. Есть там дремучий сосновый бор, есть поясничная вершина, а на ней Обитель Холода. Вот оттуда и странствую. Снадобьями лечу, недуги изгоняю. А тебе, чиновный человек, что от меня нужно?
— Раз снадобьями пользуешь, хочу попросить у тебя что-нибудь подкрепляющее мощь телесную. Найдется такое?
— Как же! Как же! — закивал чужеземный монах.
— Тогда, может, ко мне пойдем? — пригласил Симэнь. — Пойдешь?
— Пойду, пойду.
— Тогда в путь! — предложил Симэнь.
Чужеземец встал, взял стоявший рядом железный посох и закинул за спину кожаную суму, из которой торчали две тыквы-горлянки со снадобьями. Они вышли из монастыря, и Симэнь велел Дайаню нанять пару ослов.
— Повезешь отца наставника домой, — распорядился хозяин, — а я немного погодя подъеду.
— Нет, чиновный человек, сам на коня садись, — возразил монах, — а я и пешечком скорей тебя доберусь.
«Да, по речам вижу, чудеса может творить этот почтенный монах», — подумал Симэнь и, опасаясь, как бы не упустить странника, наказал Дайаню неотступно следовать за ним до самого дома, а сам сел на коня и в сопровождении слуг направился в сторону города.
Был семнадцатый день четвертой луны. В этот день родились и Ван Шестая, и Ли Цзяоэр. Поздравить
