когда они уснули.
А пока перейдем к Пань Цзиньлянь.
Когда она узнала, что Симэнь пошел к Пинъэр, ей стало ясно, кто утащил узелок и где он находится. Она кусала губы своими белыми, как серебро, зубами, потом заперлась и легла спать.
Юэнян положила у себя наставниц Сюэ и Ван. Монахиня Ван потихоньку вручила Юэнян обещанную вытяжку из детского места младенца мужского пола, приготовленную вместе со снадобьем, взятым у монахини Сюэ.
— Выберете день жэнь-цы, — учила хозяйку наставница Сюэ, — примете с вином и возляжете в тот же вечер с супругом. Понесете непременно. Только никому чтоб ни слова!
Юэнян поспешно убрала снадобье и поблагодарила монахиню.
— Как я вас ждала в первой луне, мать Ван! — говорила она. — А вы так и не появились.
— Легко сказать, матушка! — отвечала монахиня Ван. — Я вам говорила: ждать придется. Вот и пришла. По случаю рождения матушки Второй с наставницей Сюэ вместе пожаловали. Спасибо говорите наставнице. Как трудно такое средство-то добыть, знали бы вы, матушка! Хорошо, у одной тут первенец мужского пола родился, а рядом как раз мать наставница оказалась. Три цяня пришлось бабке незаметно сунуть. Только бы добыла. Мы вам это место в квасцовой воде проваривали, в порошок толкли, потом, как и полагается, в двух новых черепках с изображением уток выпаривали, через сито пропускали, в наговоренной воде разводили.
— Сколько ж я хлопот доставила вам, мать наставница Сюэ, и вам, мать Ван! — говорила Юэнян, одаривая каждую двумя лянами серебра. — Если будет все благополучно, я вам, мать наставница, поднесу кусок желтого атласу на рясу.
Монахиня Сюэ в знак благодарности сложила руки на груди.
— Как я вам признательна! — ответствовала она. — У вас душа бодхисаттвы.
Говорят, вещь нужную не так легко продать, дерьмо же разбирают нарасхват.
Да,
Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз.
Глава пятьдесят первая
Итак, узнав, что Симэнь с узелком[713] остался у Пинъэр, ревнивая Цзиньлянь глаз не сомкнула всю ночь. На другой же день утром, когда Симэнь отбыл в управу, а Пинъэр причесывалась у себя в спальне, Цзиньлянь пошла прямо в дальние покои.
— Знала бы ты, сестрица, — обратилась она к Юэнян, — какие сплетни про тебя пускает Ли Пинъэр! Ты, говорит, хозяйку из себя строишь, зазнаешься, когда у других день рожденья, ты лезешь распоряжаться. Муж, говорит, пьяный ко мне пошел в мое отсутствие, а она — это ты-то, сестрица, — ее перед всеми конфузишь, стыдишь ни за что ни про что. Она, говорит, меня из себя вывела. Я, говорит, мужу велела из моей спальни уйти, а он, говорит, опять все-таки ко мне пришел. Они всю ночь напролет прошушукались. Он ей целиком, со всеми потрохами, отдался.
Так и вспыхнула разгневанная Юэнян.
— Вот вы вчера тут были, — говорила она, обращаясь к старшей невестке У и Мэн Юйлоу. — Скажите, что я о ней такого говорила? Слуга принес фонарь, я только и спросила: почему, мол, батюшка не пришел? А он мне: к матушке Шестой,[714] говорит, пошел. Нет, говорю, у человека никакого понятия и приличия. Сестрица Вторая[715] рождение справляет, а он даже прийти не хочет. Ну чем, скажите, я ее задела, а? С чего она взяла, будто я хозяйку из себя строю, зазнаюсь, я такая, я сякая?! А я еще порядочной женщиной ее считала. Правду говорят, внешний вид обманчив. В душу не залезешь. Как есть шип в цветах, колючка в теле. Представляю себе, что она наедине с мужем наговаривает! Так вот почему она так всполошилась, к себе побежала. Дурная голова! Неужели думаешь, дрогнет мое сердце, если ты захватишь мужа, а? Да берите его себе совсем! Пожалуйста! Вам ведь в одиночестве жить не под силу! А как же я терпела, когда в дом пришла! Он, насильник, тогда мне на глаза совсем не показывался.
— Полно, сударыня! — успокаивала ее супруга У Старшего. — Не забывайте, у нее наследник! Так исстари повелось: у кого власть, тому все дозволено. А вы — хозяйка дома, что лохань помойная. Все надобно терпеть.
— А я с ней все-таки как-нибудь поговорю, — не унималась Юэнян. — Хозяйку, видите ли, строю, зазнаюсь! Узнаю, откуда она это взяла.
— Уж простите ее, сестрица! — твердила перехватившая в своих наветах через край Цзиньлянь. — Говорят, благородный ничтожного за промахи не осуждает. Кто не без греха! Она там мужу наговаривает, а мы страдай! Я вот через стенку от нее живу. А будь такой же как она, мне б и с места не сойти. Это она из- за сына храбрится. Вот погодите, говорит, сын подрастет, всем воздаст по заслугам. Такого не слыхали? Всем нам с голоду помирать!
— Не может быть, чтобы она такое говорила, — не поверила госпожа У.
Юэнян ничего не сказала.
Когда начинает сгущаться мгла, ищут свечу или лучину. Дочь Симэня жила в большой дружбе с Ли Пинъэр. Бывало, не окажется у нее ниток или шелку на туфельки, Пинъэр дает ей и лучшего шелку и атласу, то подарит два или три платка, а то и серебра сунет незаметно, чтобы никто не видал. И вот, услыхав такой разговор, она решила довести его до сведения Пинъэр.
Приближался праздник Дуаньу, то бишь день дракона,[716] и Пинъэр была занята работой. Она шила ребенку бархатные амулеты, мастерила из шелка миниатюрные кулечки, напоминавшие формой цзунцзы,[717] и плела из полыни тигрят для отпугивания злых духов, когда к ней в комнату вошла падчерица. Пинъэр усадила ее рядом и велела Инчунь подать чай.
— Вас давеча на чай приглашала, что ж вы не пришли? — спросила падчерица.
— Я батюшку проводила, — отвечала Пинъэр, — и, пока прохладно, села вот сыну кое-что к празднику смастерить.
— Мне с вами поговорить надо бы, — начала падчерица. — Не подумайте, что я сплетни пришла плести. Скажите, вы говорили, что матушка Старшая, дескать, хозяйку из себя строит, а? Может, вы с матушкой Пятой ссорились? А то она у матушки Старшей на все лады вас судила да рядила. Матушка
