Старшая собирается с вами объясняться. Только не говорите, что я сказала, а то и мне достанется. А вы, матушка, с мыслями соберитесь, подумайте, как ей ответить.
Не услышь такого Пинъэр, все бы шло своим чередом, а тут у нее даже иголка выпала, руки опустились. Долго она была не в силах слова вымолвить.
— Дочка! — наконец со слезами на глазах заговорила Пинъэр. — Ни слова лишнего я не говорила. Вчера только я услыхала от слуги, что батюшка ко мне направился, я к себе поспешила и стала уговаривать его пойти к матушке Старшей, только и всего. Матушка Старшая так обо мне заботится! Да как я буду отзываться дурно о человеке, когда он делает мне столько добра! Но кому же, хотела бы я знать, я такое говорила?! Зачем зря клеветать!
— А матушка Пятая как услыхала, что Старшая собирается с вами объясняться, так вся и вспыхнула, — объясняла падчерица. — По-моему, этого так оставлять нельзя. Надо ей очную ставку устроить, вот что.
— Да разве ее перекричишь? — махнула рукой Пинъэр. — Уж буду на Небо уповать. Она ведь и днем и ночью под меня подкапывается и не успокоится, пока не покончит либо со мной, либо с сыном.
Пинъэр заплакала, падчерица успокаивала ее. Появилась Сяоюй и пригласила их к обеду. Пинъэр отложила работу и направилась с падчерицей в покои хозяйки дома, но, даже не коснувшись еды, вернулась к себе, легла в постель и тотчас же уснула.
Вернулся из управы Симэнь и, найдя Пинъэр спящей, стал расспрашивать Инчунь.
— Матушка целый день крошки в рот не брала, — сказала служанка.
Симэнь бросился к постели Пинъэр.
— Что с тобой, скажи! — спрашивал он. — Почему ты не ешь? — Когда он обратил внимание на ее заплаканные глаза, он не раз повторил один и тот же вопрос: — Как ты себя чувствуешь?
Пинъэр поспешно поднялась и стала тереть глаза.
— Ничего страшного, — говорила она. — Так, с глазами что-то, и аппетиту нет.
Она ни словом не обмолвилась о происшедшем.
Да,
Дочь Симэня вернулась в дальние покои.
— Я ее спросила! — обратилась она к Юэнян. — Она со слезами на глазах клялась мне, что никогда ничего подобного не говорила. Матушка, говорит, так обо мне заботится. Как же я, говорит, могу о ней такое говорить.
— Да я с самого начала не поверила, — вставила госпожа У. — Сестрица Ли — прекрасная женщина. Не могла она сказать такой вздор.
— Небось, между собой поругались, — заключила Юэнян. — Мужа не поделили! Вот Цзиньлянь и пришла на соперницу наговаривать. Я одна-одинешенька, с собственной тенью время коротаю, а мне все косточки перемоют.
— А ты, дорогая, понапрасну человека не вини, — увещевала хозяйку госпожа У. — Я прямо скажу: сотня таких, как Пань Цзиньлянь, не стоит и одной сестрицы Ли Пинъэр. Прекрасной она души человек! Вот уж года три, как в дом вошла, а что плохого о ней скажешь?!
Во время этого разговора в комнату вошел Циньтун с большим синим узлом за спиной.
— Что это у тебя? — спросила Юэнян.
— Лицензии на продажу тридцати тысяч цзиней соли, — отвечал слуга. — Приказчик Хань с Цуй Бэнем их только что в акцизе зарегистрировали. Батюшка просил накормить обоих и выдать серебра. Они послезавтра, двадцатого, в счастливый день, отправляются в Янчжоу.
— Хозяин, наверное, сейчас придет, — проговорила невестка У. — Мы уж с наставницами к матушке Второй пройдем.
Не успела она сказать, как отдернулась дверная занавеска, и явился сам Симэнь. Госпожа У и монахини заторопились к Ли Цзяоэр, но их заметил хозяин.
— А эту жирную потаскуху Сюэ[718] зачем сюда занесло? — спросил он Юэнян.
— Что ты язык-то свой распускаешь? — одернула его хозяйка. — Мать наставница в гости пришла, а ты набрасываешься. Что она тебе, дорогу, что ли, перескочила. И откуда ты ее знаешь?
— Ты еще не знаешь, что вытворяет эта плешивая разбойница? [719] — продолжал Симэнь. — Она пятнадцатого в седьмой луне завлекла в монастырь Дицзана дочь советника Чэня и одного малого по имени Жуань Третий, подбила их на прелюбодеяние да еще и три ляна серебра выманила. А этот Жуань Третий в объятиях девицы дух испустил. Дело получило огласку, и сводню ко мне доставили. Я ее велел раздеть и двадцать палок всыпать. А по какому, собственно, праву она до сих пор в монахинях ходит, а? Ей же было предписано бросить монастырь и найти мужа. Может, захотела еще раз управу навестить, тисков отведать?
— Ну, разошелся! — укоряла его Юэнян. — Давай, громи святых, поноси Будду! С чего ж это ей в мир возвращаться, когда она посвятила себя служению Будде и, стало быть, являет добродетель? Ты не представляешь себе, каким подвижничеством отмечены дни ее жизни!
— Да, подвижничеством! — усмехнулся Симэнь. — Спроси лучше, по скольку мужиков она принимает за ночь.
— Ну, довольно пакостей! Я бы тебе тоже сказала! — оборвала его Юэнян и перевела разговор на другую тему. — Так когда ты отправляешь людей в Янчжоу?
— Лайбао только что послан к свату Цяо, — говорил Симэнь. — Он даст пятьсот лянов, и я пятьсот. Двадцатого, в счастливый день, и отправлю.
— А шелковую лавку кому передашь?
— Пусть Бэнь Дичуань пока поторгует.
Юэнян открыла сундук и достала серебро. Его перевешали и передали отъезжающим. Вьюки паковали в крытой галерее. Каждый получил по пять лянов и пошел домой собираться в путь, но не о том пойдет речь.
В крытой галерее появился Ин Боцзюэ.
— Далеко собираешься, брат? — спросил он.
Симэнь рассказал ему о предстоящей поездке Лайбао и Хань Даого в Янчжоу за солью.
— Желаю тебе, брат, всяческой удачи! — подняв руки, воскликнул Боцзюэ. — Барыши будут немалые, а?! Это уж наверняка!
Симэнь предложил ему присаживаться и велел подать чай.
— Ну, а как насчет Ли Чжи с Хуаном Четвертым? — спросил Симэнь. — Скоро у них деньги появятся?
— Да думаю, не позднее этого месяца, — отвечал Боцзюэ. — Они мне вчера вот что сказали: Дунпинское управление заключает контракт на поставку двадцати тысяч коробок благовоний. Просят еще ссудить их пятьюстами лянов, пособить в срочном деле. А как только они выручат деньги, сразу же все, до медяка, вернут.
— Но ты же видишь, — отвечал Симэнь, — я людей в Янчжоу собираю. У меня у самого денег нет. Самому у свата Цяо пятьсот лянов в долг брать пришлось.
— Они меня очень просили с тобой потолковать, — продолжал Боцзюэ. — Ведь с кем дело начал, с тем и до конца доводить надо. Ты отказываешь, к кому же они пойдут?
