обыкновению.
— Ты подкинь-ка завтра Власову, ну следователю, эту мысль. Завел себе другую, а Борьку пришил из ревности. Отравил, в мешок и в колодец. Ему как раз не хватает конструктивных идей.
— А где ты был весь день, пропадал? Ну, вот скажи!
— Сначала я сходил в мастерскую к Борьке. Там состоялась содержательная беседа со старыми знакомыми, соседями, местными, ты их не знаешь.
— А зачем ты туда ходил?
— Проверить. Проверил. Борька туда не заходил. Но зато там теперь живет Власов, следователь.
— Как живет?
— Как собака. Сторожит. Дрыхнет. Лает.
— У тебя не поймешь — когда ты шутишь, а когда всерьез говоришь.
— С тобой тоже общаться — не сахар. Но я говорю в данном случае чистую правду.
— А что ты делал потом?
— Потом я похрюндал в турклуб на Таганку. Приятно побеседовал там с инструктором насчет тех мест золотых.
— И что он сказал?
— Места, сказал, отличные. Воздух изумительный. Дорог особых нет, но зато холодной воды под ногами — залейся… Погода в это время года — дрянь порядочная. Одним словом, не скажу, что он меня очень обрадовал.
— Ты с ним что — четыре часа беседовал?
— Нет, не больше часа. Потом, ну, по дороге домой, к адвокату заглянул, к нотариусу. На метро по кольцевой часок покатался, подумал, поразмышлял. Вот и все.
— Вот врешь-то. Ты — и на метро катался!
— Ну, хорошо. — Белов чуть грустно улыбнулся. — А если я скажу: ходил в кино, в баню, на скачки — ты поверишь?
— Нет. Я тебе больше совсем не верю. Ты был такой сердитый, когда подкрался ко мне с пистолетом.
Белов не выдержал и рассмеялся:
— Я был не сердитый. Я был испуганный, Лена! Ну что тебе еще наврать, чтоб ты поверила?
— Скажи, что ты меня не любишь.
— Я тебя люблю.
— Тогда скажи мне правду.
— Я кроме правды ничего не говорю.
— Скажи мне самую главную из правд.
— Пожалуйста. Мне сорок два, Елена.
— Да. Это правда.
— А тебе нет еще и двадцати-то двух. Но это полбеды. Хотя и главная, конечно, половина беды. Вторая половина состоит в том, что я уж слышу четкий лязг зубов моих коллег. Они уже ко всем собакам пришили вешалки.
— Не понимаю ничего: собакам — вешалки?
— Чтоб их повесить на меня. Всех собак. И даже если Борька и найдется, в чем, увы, я больше не уверен, то и тогда потянется за мной, что «то ли он украл, то ли у него украли, не помню точно, но помню, что что-то такое было».
— Я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь.
— Не понимаешь потому, что я тебя вдвое старше. И мы часто говорим с тобой на разных языках. Скажу попроще: через полгода я уже буду торговать матрешками в Измайлово или рисовать портреты в вестибюлях дорогих ресторанов.
— С чего бы это?
— С того, что есть очень мощные группировки, которые мгновенно воспользуются случаем, чтобы отодвинуть меня от всех кормушек. Когда был Борис, мы были с ним в паре сильны. А теперь — сама понимаешь. Но это меня не очень страшит. На самом деле я боюсь другого. Того, что к весне я буду сидеть. Сидеть и ждать суда. Не здесь сидеть, а в тюрьме. А потом, посидев годок-другой в ожидании правосудия, ты уже не сможешь не оказаться виноватым. Пока все так и развивается: по самому поганому варианту.
— Но ты же ни при чем?
— Конечно. Те все, кто «при чем», не по тюрьмам сидят, а в секретариатах, коллегиях да в президиумах.
— Ничего не понимаю — что ты несешь?
— Я просто разнылся, прости! Хватит ныть, Белов! Ничего. Побарахтаюсь еще!
Он встал.
— Вернусь, — тогда и поговорим, — одевшись, он взял рюкзак. — Будет звонить, спрашивать — приеду в первых числах октября.
— Коля! — Она бросилась ему на грудь.
— Прости, — он ее обнял. — Прощай.
— Прощай?!
— Лучше учись. Наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни…
— Коля!
— Все. Пока!
Он вышел и закрыл дверь.
Он подумал, что, может быть, они больше уже не увидятся никогда. Однако ошибся — судьба слишком коварна, чтобы следовать твоим предчувствиям.
Судьба не любит идти на поводу. Но ей, судьбе, присуще и некое чувство юмора.
Подслушав разговор и прочтя их мысли, судьба усмехнулась и тут же начертила им линию жизни на ближайшие сутки.
Она осталась довольна своей работой, потому что уходящему Белову и в голову не могло в этот момент прийти, что завтра, в полном соответствии со сном его дражайшей Елены Синицыной, им предстоит обвенчаться.
Иван Петрович Калачев наконец-то нашел бригаду проводников, которые двадцать четвертого августа опекали вагон номер девять поезда пятьдесят девять Шарья — Москва.
Бригада состояла из двух проводниц — Маши с Наташей.
Калачев познакомился с ними прямо в вагоне, стоящем в отстойнике станции Москва-третья в ожидании очередного рейса в Шарью.
— Скажите, пожалуйста, кто-нибудь из этих людей не покажется вам знакомым? Был кто-то из них пассажиром вашего вагона? Не узнаете ли кого-нибудь, словом?
— Вот и вот, — безошибочно и быстро выбрала Маша фотографии Белова и Тренихина.
Калачев смешал фотографии, перетасовал, разложил их вновь и пригласил из коридора Наташу.
— Вот этот с вот этим ездили. Точно! — Уверенно и правильно указала на фотографии Белова и Тренихина Наташа.
— Отлично!
Калачев посадил проводниц напротив себя.
— А вы не помните случайно — куда они ехали — в Москву или в Шарью?
— В Москву, — ответили проводницы почти хором.
— От самой Шарьи?
— Нет. Они сели в Буе, — сказала Маша.
— Ты что — в Данилове! — возразила Наташа.
— Так все же? — Калачев взглянул им в лица, прервав запись.
