Очень все это грустно, кстати. Но и торжественно. И чудно. Мы поживем!
Сцепщик ощутил вдруг, что волосы у него на голове встают помимо его воли дыбом — от странного какого-то предчувствия, что ль? От жалости к себе, к своей загубленной непосильным трудом юности?
Но жалеть не надо!
А он и не жалеет! Он разгадал загадку человеческого бытия.
Быть, только быть! Желательно — поддатым.
Вот, прочеркнув ярчайший след, звезда упала, умерла. Конечно, осень! Так всегда бывает. Почему? Зачем; они падают осенью? Куда? Кто знает!
А там, на Севере, еще бывают игры в небе! Чарующие игры! Огромные бесшумные сполохи. Полярное сияние. Ужасно, как красиво! Загадочные игры ярких спиц на фоне звезд. В кромешном холоде и дикой, мертвой тишине.
Телефонный звонок, резко прозвучавший в ночи, подкинул Лену на постели:
— Коля?!
— Лена, дочка, это ты?
— Фу, напугал! — Лена была разочарована, разозлена. —…Ведь я же, пап, просила тебя, тысячу раз, наверное: не звони ты сюда! Нет, ты все равно звонишь! Полвторого ночи! Ты на часы глянь.
— Вот именно, ты сама на часы посмотри. Ты же не позвонила нам сегодня вечером? Не позвонила. Мы с матерью не спим — ждем. Вот я и решил уточнить.
— Я же сказала вам, еще вчера — я здесь теперь живу!
— Лена! Я тут решил. Ну, то есть… я хочу… Поговорить с твоим,…с Николаем.
— Сейчас для этого момент самый неподходящий. Сейчас, папа, ночь.
— Не знаю, Лена…
— Да точно ночь — клянусь! — съязвила Лена.
— Нет, ты не бойся: я кричать не буду. Ты же знаешь. Я просто так: как мужчина с мужиком.
— Ах, папа, брось! Началось! «Мужчина» — это ты, я поняла, а он — «мужик»? Прорезались интонации знакомые. Опять! Да хватит! Мне уже не восемнадцать!
— Ну, а ему еще не пятьдесят — я понимаю.
— Твоя шпилька, папа, неудачна.
— Позови его! Почему ты не хочешь? Боишься?
— Я не могу его позвать. Его дома нет!
— А где ж он?
— Уехал. В командировку.
— Ты одна?!?
— Одна.
— Я завтра к вам приеду и все объясню.
Кинув трубку на аппарат, Лена отключила телефон и вдруг, заплакав, кинулась лицом в подушки…
Белов сел в одиночной камере на нары, блокнот привычно положил и словно прикрепил его к колену, взял карандаш.
Подумал, написал заглавие: «Тренихин. Восемь акварелей и подпись „Николай Белов'„. Он отчеркнул заглавие и написал подзаголовок: «Как было дело“.
Вздохнул, зажмурился, вспоминая все по порядку…
Начало августа. Они с Борисом снимали пол-избы в деревне Шорохше Вологодской области. Река, лес, озеро, отличные места! Рисуй себе и рисуй!
Он рисовал, но нехотя, с трудом. Слишком хорошо было кругом, спокойно на душе, без напряга, погода — на атас, в природе — безбрежный безмятег налившегося до краев лета…
Борис же вовсе ничего не рисовал. Он только шлялся по окрестностям, пил водку на пилораме и в мехколонне с работягами, часами в кузнице о чем-то до остервенения спорил с кузнецом. Обхаживал одну вдову, Аглаю — и небезуспешно, надо заметить.
И как— то утром, день на пятый или на шестой их жизни в Шорохше, Борис его, Белова, достал, что называется, за завтраком:
— Сегодня в три мы идем с тобой на свадьбу. К Морозовым.
— Ну вот, приехали! — Белов аж поперхнулся. — Ты чего? Головой со стога упал?
— Не, точно. Нас вчера старик сам, Морозов, пригласил. Он женит старшего сына сегодня. В три венчанье, и сразу после этого — за стол.
— Меня никто и никуда не приглашал! — решительно отмел Белов.
— А вот и врешь! Старик мне еще вчера, встретились, сказал: оба приходите.
— Тебе сказал? Вот ты и иди.
— Вместе с тобой!
— Я не пойду. Мне надо работать.
— Всех денег все равно не заработаешь.
— А ты всех вдов не потребишь.
— Ну вот, на том и порешили. — Тренихин вытер губы рукавом и встал.
— Не знаю, что ты порешил, а я-то точно не иду.
— Да почему, Коляныч?
— Да потому что свадьба на деревне — это смерть. Сам знаешь лучше меня. Сегодня водка, завтра водка кончится, в дело пойдет самогон, на третий день — похмелка, — это уже на свои, из магазина, а на четвертый день — приход назад, в товарный вид — ну, отмоканье. Иными словами деревенская свадьба — это четыре дня. Четверо суток в трубу под хвост вылетят.
— Да ну и пес бы с ними! Мы же отдыхаем. Вот, видишь, воздух, елочки! А свадьба — это тоже ведь природа, естество, самобыт! И материал, какой, Коляныч, а? Фактура же!
— Ты, Борька, знаешь — у меня ведь вернисаж висит, подвешен: в сентябре. И я обязан по контракту не меньше ста шестидесяти работ вывесить. Иначе меня враз накажут — неустойка дикая.
— Да это ерунда! Еще начало августа. Успеешь тысячу раз!
— Если буду делать по две работы в день. Каждый день. И без поблажек.
— Понятно. — Борька хмыкнул. — А времени сколько сейчас? Не скажешь? Я свои часы вчера где-то оставил.
— Восемь ровно. Обедать будем в два.
Громкий щелчок отвлек Белова, испугал.
О господи! Да это же глазок в двери щелкнул.
Да. Он сидит в тюрьме!
Неожиданно ему пришло в голову, что если бы он отстегнул той самой цыганке на вокзале, то мог бы за сто пятьдесят баксов — всего-то! — иметь сейчас дальнюю дорогу и кучу счастья в личной жизни.
Дежурный, оглядев узилище, снова щелкнул шторкой, закрывая.
Нет, это пустое! И думать не следует. Время не поворачивается вспять.
История — наука, абсолютно чуждая эксперименту: никто не в состоянии сказать, что было бы с человечеством, если Бисмарка, например, еще в детстве убил бы пьяный извозчик. Версий построить можно море; проверить же их нет никакой возможности.
Это забавно: будущее, может быть, каждый из нас и может каким-то образом изменить, поправить, перетянуть на свою сторону, как одеяло. Может быть. Но, превращаясь в настоящее, это самое будущее становится вдруг совершенно определенным и, застывая в текущем моменте, отходит окостеневшей трагедией назад, в прошлое. Окаменевшее прошлое отодвигается все дальше и дальше от настоящего, подергивается дымкой забвения и где-то там, вдали уже, рассыпается в пыль, превращаясь в ничто…
Действительно, — кто жил здесь, на этих просторах Земли, сто тысяч лет назад, например? Все они
