Истории, обрести новый, пахнущий свежестью язык'. Таким образом, письмо выступало как: 1) объект разглядывания (например, письмо Шатобриана, которое 'едва заметно отвлеклось от своего инструментального назначения и принялось вглядываться в собственный лик'); 2) объект производства, когда создавалась 'рабочая стоимость письма', а литературная форма стала объектом потребления наряду с другими товарами, т.е. 'сам акт производства был 'означен', впервые превращен в зрелище и внедрен в сознание зрителей' (письмо Флобера); 3) объект убийства, когда письмо интегрировало Литературу и мысль о ней и объективация Литературы достигла финальной стадии - смерти ('все усилия Малларме были направлены на разрушение слова, как бы трупом которого должна была стать Литература'); наконец, 4) объект исчезновения, на котором совмещаются 'порыв к отрицанию' и 'бессилие осуществить его на практике', чему и соответствует Н.С. письма. (Ср. у Эко: 'раз уж прошлое невозможно уничтожить, ибо его уничтожение ведет к немоте, его нужно переосмыслить'.) Н.С. письма (иначе - 'белое', 'нейтральное', 'прозрачное' письмо) есть, по Р.Барту, иной способ 'освободить литературное слово'. Это сугубо денотативное письмо, лишенное каких-либо коннотативных идеологических содержаний (что сближает данную интерпретацию с бартовской же интерпретацией мифологии: Н.С. письма - это антимифологическое письмо). 'Письмо, приведенное к нулевой степени, есть, в сущности, ни что иное, как письмо в индикативе или, если угодно, внемодальное письмо', сводящееся 'к своего рода негативному модусу, где все социальные и мифологические черты языка уничтожаются, уступая место нейтральной и инертной форме'. Примером такого рода письма для Р.Барта выступает 'Посторонний' Камю, создавший стиль, 'основанный на идее отсутствия, которое оборачивается едва ли не полным отсутствием самого стиля', следствием чего является 'появление писателя без Литературы'. Н.С. письма означает, тем самым, отсутствие мифологии и преодоление Литературы: язык обращается 'в чистое здесь-бытие', писатель, не вовлеченный ни в одну идеологию, 'становится безоговорочно честным человеком' (ср. ницшеанское 'поэты врут'); 'безгрешное, хранящее невинность письмо' 'не предполагает никакого убежища, никакой тайны' (ср. идею соблазна у Бодрийяра - см. Соблазн). Письмо, приведенное к Н.С., обретает свою первоосновную функцию - инструментальность и 'превращается в подобие чистого математического уравнения', однако с течением времени письмо начинает вырабатывать автоматические приемы 'именно там, где расцветала его свобода', и в конечном итоге инкорпорируется мифологией. 'Общество объявляет… письмо одной из многих литературных манер и тем самым делает узником его собственного формотворческого мифа', литература - это всего лишь форма, которую концепт 'Литература' наделяет новым значением. Бартовское понимание мифа как вторичной семиологической системы и совокупности побудительных коннотаций делает возможным реконструкцию понятия Н.С. в качестве основания концепции симуляции и гиперреальности Бодрийяра. Означающее мифа характеризуется обратимостью означаемого и означающего естественного языка (первичной семиологической системы), из которых то состоит. 'Вездесущность означающего в мифе очень точно воспроизводит физическую структуру алиби (известно, что это пространственный термин): понятие алиби также предполагает наличие заполненного и пустого места, которые связаны отношением отрицательной идентичности'. Благодаря чему ни буквальное, денотативное прочтение мифа, ни его понимание как обмана или ложного смысла, не уничтожает миф. 'Оказавшись перед необходимостью сорвать покров с концепта или ликвидировать его, миф вместо этого натурализирует его'. Т.обр. основной функцией мифа является 'натурализация концепта', обращение к естественному, предельному основанию реальности, т.е. к Н.С. Миф 'претендует на трансформацию в систему фактов', на отождествление представления и реальности и, в конечном итоге, на трансформацию истории в природу - 'в мифе вещи теряют память о своем изготовлении'. Н.С., в этом плане, есть натуралистическое алиби мифа, обеспечивающее его существование. Следствием бартовской концепции мифологии является переосмысление задач социальной критической теории: поскольку критика мифа в плане реального только укрепляет миф, оборачиваясь его Н.С., то становится необходимым мифологизация его самого, создание искусственного мифа с целью 'превзойти систему в симуляции'. Развивая и радикализируя коннотативную семиотику Р.Барта, Бодрийяр диагностирует поглощение системы вещей системой знаков. В этом смысле, в рамках рассмотрения функциональной системы или дискурса вещей, Н.С. вещи есть недостигаемый предел деконструкции, основанной на элиминации всех коннотативных (т.е. социокультурных вообще) значений и стремящейся к сухому остатку чистой функциональности: 'Эта функция более не затемняется моральной театральностью старинной мебели, она не осложнена более ритуалом, этикетом - всей этой идеологией, превращавшей обстановку в непрозрачное зеркало овеществленной структуры человека' (весьма показательно, что Бодрийяр называет стекло Н.С. материала). Эмансипация человека трудящегося своим следствием имела эмансипацию вещи, однако, подобно тому, как трудящийся освобожден лишь в качестве рабочей силы, так и вещь освобождена исключительно в с своей функции, но не в себе самой. Эмансипированная и секуляризированная вещь создана по 'наипростейшей конструктивной схеме' (например, 'такие предметы, как легкий, разборный, нейтрального стиля стол или кровать без ножек, занавесей и балдахина') и характеризуется как короткое замыкание или тавтология ('кровать есть кровать, стул есть стул'). В свою очередь, тавтологичность вещей приводит к деструктурации пространства, поскольку функциональная самодостаточность вещей не образует никакого соотношения между ними, следовательно, их расстановка не образует никакой структуры. С другой стороны, при рассмотрении не столько дискурса вещей, сколько их социоидеологической системы и потребления (т.е. вещь как знак), Бодрийяр постулирует наличие 'некоей вторичной функции, свойственной вещам 'персонализированным' - то есть одновременно подчиненным императиву индивидуальности и заключенным в рамки системы различий, которая, собственно, и есть система культуры'. Выбор из широкого набора возможностей делает, по Бодрийяру, невозможным покупать вещи исключительно в целях их применения, 'человек личностно вовлекается в нечто трансцендентное вещи'. В социоидеологической системе симуляции ни одна вещь не предлагается в Н.С. Ее потребление означает интеграцию в систему культуры и в экономический строй в целом (начиная с престижности статуса вещи и заканчивая тем, что вещь должна обслуживаться, ремонтироваться и т.п.), т.е. в сущности речь идет об интеграции в систему зависимостей от коннотаций вещи. С этих позиций Н.С. вещи оказывается не столько функциональной референтностью, сколько алиби трансцендентности или симулятивности культуры. В этом плане рекламный дискурс внушает не покупку какого-либо конкретного товара, но утверждает целостность симулятивной реальности. 'Сопротивляясь все лучше и лучше рекламному императиву, мы зато делаемся все чувствительнее к рекламному индикативу, то есть к самому факту существования рекламы как вторичного потребительского товара и очевидного явления определенной культуры'. Здесь имеет место негативный императив гиперреального: покупка товара не обусловлена его рекламой, напротив, товар никогда не будет куплен, если не сопровождается ей. Задавая археологию гиперреального, Бодрийар отмечает, что современной стадии предшествовала целая эволюция 'порядков симулякров'. Симулякр первого порядка - 'подделка' - действует на основе естественного закона ценности; симулякру второго порядка - 'производству' - соответствует рыночный закон стоимости, и ценность выступает как средство обмена; симулякр третьего порядка - собственно, 'симуляция' - регулируется структурным законом ценности (т.е. кодом) и функционирует как ценность-символ. По Бодрийяру, каждый новый порядок подчиняет и натурализирует предыдущий; и тогда Н.С. как референциональному алиби симулякра и форме, поглощающей свои предыдущие формы, соответствует естественность Природы - на первой стадии; 'естественность' ценности, заключающаяся в реальности оригинальной вещи, - на второй; 'естественность' рыночного производства и серийной вещи, сопровождаемая критическим дискурсом экономического материализма и диалектики, - на третьей. Между тем, бодрийяровская 'критика политической экономии знака' становится возможной именно на стадии симуляции, поскольку только тогда образ (знак), ранее отражавший, маскировавший глубинную реальность или ее отсутствие, окончательно перестает соотноситься с какой бы то ни было реальностью и эволюционирует в чистый симулякр - короткое замыкание референтности. Следовательно, все знаки 'реального' (революция, секс, тело, бессознательное и т.д.) поглощаются системой и включаются в строй симуляции. 'Все революции наших дней привязаны к предыдущей фазе системы. Оружие каждой из них - ностальгически воскрешаемая реальность во всех ее формах, то есть симулякры второго порядка: диалектика, потребительская стоимость, прозрачность и целенаправленность производства, 'освобождение' бессознательного, вытеснение смысла (то есть означающего и означаемого по имени 'желание') и т.д. По Бодрийяру, реальное - значит Воображаемое, Н.С. в этом случае есть следствие ностальгии по реальности в неразличимости ('без-различии') реального и
Вы читаете Постмодернизм
