парадоксален)'. Важно отметить, что подобная оценка в постмодернистском контексте означает фиксацию креативного характера языкового феномена, его способности к самодвижению и имманентному процессу порождения смысла (см. Нонсенс, Парадокс, Абсурд). Согласно бартовской модели, 'разделение языков возможно благодаря синонимии, позволяющей сказать одно и то же разными способами', в то же время 'синонимия является неотъемлемой, структурной, как бы даже природной принадлежностью языка', в силу чего, как правило, любой конкретно-национальный язык выступает в форме разделенного. Вместе с тем, 'война в языке' ('война языков') - не имманентна языковому движению, - она возникает лишь тогда, когда 'в дело вступает общество со всеми своими социоэкономическими и невротическими структурами', и лишь 'там, где различие превращается обществом в конфликт'. Пространство языка, таким образом, превращается в 'поле брани'. Феномен 'Р.Я.' фактически делает невозможной коммуникацию между индивидами, выступающими носителями той или иной языковой версии 'разделенного языка': по оценке Р.Барта, данный феномен, оставляя возможным понимание между подобными субъектами дискурса, фактически означает обрыв коммуникации между ними, - 'в общенациональном масштабе мы все понимаем друг друга, но коммуникации между нами нет'. В задающей горизонт дискурсивному пространству определенной культуры 'войне языков' соотношения последних определяются на основе критерия 'силы'. И даже если акратический язык сознательно дистанцирован от наличной, государственно (или иначе) артикулированной Власти, то это вовсе не означает, что он дистанцирован от интенций власти внутри себя или лишен властного потенциала как такового. В данном контексте Р.Бартом переосмысливается содержание классического для постмодернистской философии языка понятие performance, он трактует его как 'демонстрацию аргументов', 'представление (в театральном смысле - show)… приемов защиты и нападения', главным оружием которых служат своего рода 'устойчивые формулы', выступающие базисными для того или иного типа дискурса. В качестве подобных 'устойчивых формул' могут выступать не только специальные постулаты той или иной дискурсивной системы, но и концептуально нейтральные грамматические структуры, т.е. 'фигуры системности' того или иного языка формируются не по содержательному, но по структурному критерию: фраза как таковая, являясь замкнутой синтаксической структурой, выступает в данном контексте в качестве своего рода 'боевого оружия', 'средства устрашения', ибо, по Р.Барту, 'во всякой законченной фразе, в ее утвердительной структуре есть нечто угрожающе-императивное': даже дисциплинарно-грамматическая терминология фундирована презумпцией иерархии и власти ('управление', 'подлежащее', 'придаточное', 'дополнение' и т.д.). (Собственно, сила или слабость носителя дискурса, его принадлежность к 'хозяевам языка' или к 'повинующимся хозяевам языка' определяется именно способом построения фразы: 'растерянность субъекта… всегда проявляется в неполных, слабо очерченных и неясных по сути фразах…; а с другой стороны, владение фразой уже недалеко отстоит от власти: быть сильным - значит прежде всего договаривать до конца свои фразы'.) Главное призвание 'устойчивых формул' ('фигур системности') того или иного языка, по оценке Р.Барта, заключается в том, чтобы 'включить другого в свой дискурс в качестве простого объекта', т.е. 'исключить его из сообщества говорящих на сильном языке' и тем самым обеспечить абсолютную защиту своей дискурсивно-языковой среды/системы. В качестве типичного примера подобного дискурсивного приема Р.Барт рассматривает психоаналитическую формулу 'отрицание психоанализа есть форма психического сопротивления, которая сама подлежит ведению психоанализа'. Вместе с тем, Р.Барт подчеркивает, что 'война языков' отнюдь не означает и даже не предполагает войны их носителей, т.е. 'сталкиваются друг с другом языковые системы, а не индивиды, социолекты, а не идиолекты', - в данном случае имеет место то, что Р.Барт называет 'либеральным использованием языка'. В контексте исследования феномена 'войны языков' в аксиологической системе постмодернизма в качестве важнейшей проблемы конституируется проблема позиции интеллектуала (по Р.Барту, того, кто 'работает с дискурсом') в отношении различных типов языков. Острота этой проблемы определяется тем, что интеллектуал, с одной стороны, в каждой конкретной культурной ситуации неизбежно 'ангажирован одним из отдельных языков', а с другой - не хочет и (в силу своей природы - см. Скриптор) не может отказаться от 'наслаждения неангажированным, неотчужденным языком'. Единственным культурным пространством, снимающим этот антагонизм, является, по Р.Барту, пространство текста, ибо 'Текст, идущий на смену произведению, есть процесс производства письма', процессуальность которого, развертывающаяся 'без исходной точки', допускает 'смешение разных видов речи', каждый из которых может 'рассматриваться с должной театральной дистанции'. Это означает, что в пространстве письма 'может быть открыто признан фиктивный характер самых серьезных, даже самых агрессивных видов речи', а потому письмо 'абсолютно свободно, поскольку… в нем нет почтения к Целостности (Закону) языка' (см. Конструкция, Означивание, Экспериментация).
'РАЗЛИЧИЕ И ПОВТОРЕНИЕ' - книга Делеза ('Difference et Repetition', 1969). По мысли Делеза, 'обсуждаемый здесь сюжет явно присутствует в воздухе нашего времени. Можно выделить знаки этого явления: все более и более подчеркнутая ориентация Хайдеггера на философию онтологического Различия; применение структурализма, основанное на распределении различительных признаков в пространстве сосуществования; искусство современного романа, вращающееся вокруг различия и повторения не только в наиболее отвлеченных размышлениях, но и в результативных техниках; открытия в разнообразных областях присущей повторению силы, свойственной также бессознательному, языку, искусству. Все эти признаки могут быть отнесены на счет обобщенного антигегельянства: различие и повторение заняли место тождественного и отрицательного, тождества и противоречия. Происходит это потому, что различие не включает отрицание, позволяя довести себя до противоречия лишь в той мере, в которой его продолжают подчинять тождественному. Главенство тождества… предопределяет собой мир представлений'. Современный же мир, по Делезу, есть мир симулякров (см.). Все тождества только симулированы, возникая как оптический 'эффект' более глубокой игры - игры различия и повторения. У истоков 'Р.иП.', согласно Делезу, два направления исследований:
1) понятие различия без отрицания, ибо именно различие, не подчиненное тождественному, не дойдет до оппозиции и противоречия;
2) понятие повторения, когда физические, механические или голые повторения (повторение Одинакового) обнаруживают свою причину в более глубоких структурах скрытого повторения, где маскируется и смещается 'дифференциальное'.
Цель 'Р.иП.' - 'выявить приближение к связности, не более присущей нам, людям, - чем Богу или миру'. Согласно концепции 'Р.иП.', различие само по себе исключает всякую связь различного с различным, делавшую его мыслимым. Различие становится мыслимым, подчиняясь четырехстепенному принуждению представления: тождественности понятия, оппозиции предиката, аналогии в суждении, подобию в восприятии. В основании 'классического мира репрезентации', как отметил Фуко, лежат 'четыре корня принципа разума': тождественность понятия, отражающаяся в разуме (смысле) познания; оппозиция предиката, развивающаяся в разуме (смысле) того, что происходит; аналогия в суждении, распределенная в разуме (смысле) существования; подобное в восприятии, определяющее разум (смысл) действия. Переставая быть мыслимым, различие исчезает в небытии. Наибольшее усилие традиционной философии, согласно Делезу, было придать 'представлению бесконечность', распространить представление на слишком большое и слишком малое в различии. По мысли Делеза, гегелевское противоречие как бы доводит различие до конца; но это тупиковый путь, сводящий его к тождеству, придающий тождеству достаточность, позволяющую ему быть и быть мыслимым. Противоречие является наибольшим различием лишь по отношению к тождественному, в зависимости от тождественного. К различию же, акцентирует Делез, 'весьма плохо применима альтернатива конечного и бесконечного в целом, как составляющая лишь антиномию представления'. Различение образца и копии - первое строгое различение, установленное Платоном. Второе
