ближний круг императора возмутился решением владыки в отношении брака флигель-адъютанта Мансурова с его двоюродной сестрой княжной Трубецкой. Филарет признал этот брак преступным и возбудил дело против Мансурова и священника, нарушившего таинство брака. Все говорили, что дело пустяковое, и Николай намекнул, что Мансуров может не ходить на церковный суд. Через московского генерал-губернатора дали понять митрополиту, что следует уступить. Тогда Филарет осмелился прислать прошение об увольнении на покой, выставляя причинами сознание собственных недостатков и телесную немощь... Как было решиться на увольнение? Мансурова выслали за границу, и надо же так случиться, что судьба от него действительно отвернулась: он вскоре овдовел...
Позднее столь же решительно Филарет восстал за авторитет Церкви, когда генерал-адъютант Клейнмихель вознамерился вступить во второй брак с двоюродной сестрой своей первой жены, союз с которой был расторгнут по прелюбодеянию генерала. «Пусть он лютеранин,— заявил московский владыка,— но жена православная вправе ожидать от нас защиты своей чести...»
То были частные дела лиц, за которых ходатайствовал сам император, а неуемный ревнитель чистоты православия не желал уступить. Глас его остался все же гласом вопиющего в пустыне... И с Триумфальными воротами — что бы сделать приятное своему государю? Так нет!..
В самом конце года митрополит Серафим вновь вызвал московского митрополита в Синод для решения неотложных дел. Московский владыка умел как-то быстро и точно разбираться в непростых обстоятельствах и в свой приезд один совершал работу, непосильную для постоянных членов Святейшего Синода.
Карета, поставленная на полозья, быстро и покойно катила по первопутку. Можно было и подремать, а митрополит думал свои нелегкие думы. Никогда он не позволял себе отчаиваться, но подчас руки опускались от бессилия одному противостоять тугой бюрократической машине. Государственный совет вынес постановление, чтобы в духовных училищах содержать и учить всех детей за счет родителей, а в семинариях — на средства семинарские. Названо сие: забота об экономии!.. Стало быть, масса бедных и многосемейных причетников ставилась в труднейшее положение, да и семинарских денег на всех хватить просто не могло. Предстояла борьба за самое дорогое — духовное образование.
— Когда с таким вниманием делаются дела,— делился огорчением владыка со своим викарием Иннокентием,— изволь составлять управы и управлять!.. Блажен, кто может сидеть в своем углу, оплакивать свои грехи, молиться за государя и церковь, кто не имеет нужды участием в общественных грехах умножать свои грехи! Много бы одолжил меня тот, кто научил, как можно уйти в Берлюкову пустынь или в Голутвин... или в Гефсиманию Новую. Господу помолимся, да приведет всех нас в пристанище спасения... Пасмурно у меня в глазах. Молитесь, чтобы Бог даровал мне свет и мир…
Иннокентию он доверял, почему с огорчением воспринял намек от всегда осведомленного князя Александра Николаевича, что викария у него хотят забрать. С этим легко работалось...
Вдруг застучал в окошко келейник, сидевший рядом с кучером. Владыка приоткрыл окошко и с ворвавшимся морозным воздухом услышал весть:
— Государь едет! Император!
— Стой! — велел владыка.
Он вышел из кареты в накинутой шубе. Никандр поддерживал под локоть. Приятно было в теплых валенках перешагнуть через сугроб на накатанную дорогу и расправить плечи.
По низкому небу медленно плыли пепельно-сизые косматые тучи. Сеял редкий снежок. Глаза заметно ослабли, и он не сразу увидел мчащихся всадников и несколько карет. Первая была шестерней. В обеих столицах знали этих отборных гнедых. Митрополит со склоненной головою ожидал.
Николай Павлович направлялся в Воронеж. С утра он занимался делами, потом с Адлербергом играли в карты, а сейчас просто смотрели в окна.
— Ваше величество,— предупредил граф,— Филарет московский стоит!
Император откинулся на подушку и закрыл глаза, сделав вид, что дремлет.
В ночь после отказа от освящения ворот Филарет долго не мог заснуть. Повторял Иисусову молитву, смотрел на огонек лампады перед иконами и наконец забылся в легком полусне. Проснулся он ближе к утру, хотя в щелке оконных штор не видно было просвета. Проснулся от шороха. Поднял голову.
Дверь спальни, которую он сам всегда закрывал на крючок, распахнулась. Вошел... преподобный Сергий, старенький, худенький. Седая окладистая борода, высокое чело, голубые глаза, на плечах старенькая мантия, ясно различалась голубоватая епитрахиль.
Филарет замер, приподнявшись на локте. Преподобный наклонился к кровати и сказал тихонько:
— Не смущайся, все пройдет.
И скрылся.
Что значили после этого посещения императорские адъютанты и самый гнев императора!
Глава 4
СЛУЖЕНИЕ УСЕРДНОЕ
Время текло медленно и неостановимо, как могучая река, вызывая в
