накладывает туда хрену, наливает доверху водой и, посоливши, ест, рукою вынимая кусочки. Я все думаю, отчего не в глиняную кружку?.. Одевается роскошно, ходит в шелках и бобрах, но работает с братией в саду как простой послушник, с топором и лопатою. Юродствует, что ли?..
Разговор о Фотии был неприятен хозяину. Обозленный юрьевский настоятель по-прежнему поносил святителя Филарета, обвиняя его и в поддержке всех тайных и явных врагов веры и церкви, и в гонении тех, кто для церкви был полезен, и в честолюбии, и в преследовании его самого.
И тот же Фотий, год назад посетив Москву в сопровождении графини Анны Алексеевны, был принят в лавре с почетом и уважением, а владыкой Филаретом мирно и любовно. Пораженный до глубины души, он написал с дороги: «...ты принял меня, как ангел Господень и сам Господь, я недостоин милостей таких, какие видел я. Господа ради прости, ежели слово гнилое какое изошло из уст моих. Прости Бога ради и в том, что
скоро я не мог тебя благодарить за милости и Божие благословение и любовь».
И не мог радоваться московский митрополит неприятностям, случившимся с Фотием, по-своему, но ревностно служившим Господу. Из письма обер-прокурора Нечаева он знал, что государь Николай Павлович в один из проездов по Новгородской губернии вдруг без предупреждения свернул в Юрьевский монастырь. Нашедши там большой порядок и чистоту, он в сопровождении архимандрита прошел в большой собор, где приказал отслужить короткую ектинию с многолетием. Архимандрит распорядился, но сам не служил, а оставался подле государя, к крайнему неудовольствию последнего, отметившего, что одет Фотий был в фиолетовую бархатную рясу вместо черной. Даже крест к императору вынес другой иеромонах. Николай Павлович смолчал, но, когда при выходе из монастыря отец Фотий, осенив царя крестным знамением, протянул ему руку к целованию (вопреки существующему обыкновению для царской фамилии), терпение лопнуло. Не попрощавшись, государь пошел к карете, а наутро обер-прокурору пришло высочайшее повеление: довести до сведения всех митрополитов запрет на ношение монашествующими цветных ряс, кроме одних архиереев, а архимандриту Юрьевского прибыть в Невский монастырь, дабы под наблюдением митрополита учился всем принятым обрядам у архимандрита Палладия... Спаси его, Господи. Все мы люди, все человеки...
Гости теперь обсуждали недавно вышедшую книгу Муравьева о святых местах России. Андрей Николаевич был сделан чиновником за обер-прокурорским столом в Синоде при содействии владыки Филарета и стал там его ревностным помощником. Помощь и поддержка оказались нелишними.
В 1836 году в Святейшем Синоде воцарился граф Протасов. Отличный танцор (за что его особенно любила императрица Александра Федоровна), воспитанник иезуитов, не получивший никакого образования, гордый и честолюбивый, он происходил из знатной фамилии и имел некоторое значение при дворе по своим матери и теще, бывших статс-дамами. Поначалу его приход на место Нечаева был воспринят духовными с радостью, ибо Нечаев распоясывался чем дальше, тем больше, вызывающе пренебрегал мнениями членов Синода и говаривал: «Я покажу этим калугерам, что такое обер-прокурор!» Протасов виделся номинальным главою, при котором управлять всем будут архиереи. Но не тут-то было.
Весь Петербург облетели слова новоназначенного обер-прокурора Святейшего Синода, сказанные знакомому:
— Поздравь меня! Я — министр, я — архиерей, я — черт знает что!
В несколько месяцев Протасов успел уничтожить Комиссию духовных училищ, заменив ее учебным управлением, где архиереям места не было, взял в свои руки всю финансовую часть, увеличил количество чиновников и учредил пост директора синодальной канцелярии, контролировавшего всё дела и докладывавшего лично графу. Члены Синода оказались не у дел: ни выслушать нечего, ни приказать некому. Не стесняясь ни законов, ни церковных правил, Протасов быстро стал полновластным хозяином в Синоде, и все ощутили его тяжелую руку и крутой нрав.
Чиновники не смели высказаться в поддержку какого-нибудь епископа вопреки мнению графа, после того как за такие действия двое были уволены со службы с лишением права на выслугу лет. Страх и трепет объяли всех.
Архиереи шли к нему на прием, как на муку, снося и окрики, и невежественные поучения, и присловье, высказываемое без всякого стеснения: «Пусть-ка сунутся на меня жаловаться! Я им клобуки-то намну!»
И вновь лишь московский митрополит смел проявить достоинство. Когда при первом своем посещении Синода Протасов в гусарском мундире, гремя саблей, в присутственном зале с ходу сел рядом с архиереями, Филарет тихим голосом осведомился:
— Давно ли, ваше сиятельство, получили хиротонию?
— А? — недоуменно уставился на него граф.
— Давно ли посвящены в священный сан?.. За этим столом сидят члены Синода.
— Где ж мое место? — недовольно спросил Протасов и уселся наконец за обер-прокурорский стол.
Не мог стерпеть Филарет увода духовных училищ из-под церковного управления. Не раз и не два спорил он с графом и смог отстоять хотя некоторый контроль Синода над учебным управлением.
В своем кабинете Протасов попробовал говорить с московским владыкою по-гусарски, но Филарет кротко прервал его:
