церковь, а материал
употребить на отопку печей в новой каменной церкви.
— Осмотрел я эту церковь, владыко. Ветха, но легко может быть исправлена! Она долго еще простоит, благо что построена преподобным Дионисием, архимандритом лавры. Вот если бы ее перенести на Корбуху...
— Но поставить следует в глубине рощи! — подхватил Филарет. — Там бы и домик небольшой выстроить... Денег-то нам Синод не даст на новую обитель...
Радостное чувство, охватившее митрополита посреди березовой рощи под холодным моросящим дождем, оставалось с ним. То будет его обитель, даже последняя его обитель. Когда почувствует, что слаб и немощен, попросится на покой в новый скит, с тем чтобы там же погребли и кости его... Спаси, Господи, отца наместника за счастливую мысль!.. Но как назвать скит?.. Он будет закрыт для посещения женщин. Устав можно позаимствовать в Оптиной. Иноков будет немного, и самых ревностных в молитве... Там можно будет неспешно перебирать все дни свои, печалиться грехам и молить Всеблагаго Отца нашего о прощении... Гефсимания! Вот верное имя для скита!..
Святославский отвлек митрополита от приятных раздумий:
— Владыко, посланный от государя!
— Проси!
Филарет встал с дивана и пересел в кресло.
Вошел высокий сияющий полковник в нарядном мундире лейб-гвардии гусарского полка.
— Ваше высокопреосвященство! — любезно сказал он, получив благословение.— Его императорское величество просил передать, что желал бы вашего участия в освящении Триумфальных ворот завтра и просил назначить время.
— Слышу,— кратко ответил митрополит.
Полковник выжидательно посмотрел на сухонького монаха в простой суконной рясе, чей сан указывала лишь сверкающая бриллиантовым блеском панагия, но тот будто не собирался ничего больше говорить, а не менее любезно смотрел на гусара.
— Ваше высокопреосвященство,— с запинкою заговорил полковник, не привыкший к неясностям как по своему положению императорского флигель-адъютанта, так и по самому красивому и самому дорогому в денежном отношении военному мундиру.— Может быть, вы недослышали?.. Его величеству благоугодно, чтобы ваше высокопреосвященство сами изволили завтра быть на освящении ворот...
— Слышу,— тем же ясным голосом повторил митрополит.
— Что прикажете доложить государю императору? — повысил голос гусар.
— А что слышали, то и передайте.
Флигель-адъютант потоптался и, звеня шпорами, вышел, задев саблей и широким плечом притолоку. Он недоумевал и подозревал непочтение к высочайшей воле.
Вчера, когда остались вдвоем в митрополичьих покоях, Филарет поделился своей тревогой:
— Отче Антоние, я в борьбе помыслов. Государь приехал в Москву. Хочет, чтобы я освятил выстроенные Триумфальные ворота — а они с изображениями языческими! Как быть? Совесть мне говорит: не святи, а все вокруг уговаривают уступить. И губернатор, и князь Сергей Михайлович... Что ты скажешь?
— Не святить.
— Будет скорбь.
— Потерпите.
— Хорошо ли раздражать государя? Я не имею достоинств святого Митрофана.
— Да не берите их на себя, а помните, что вы епископ христианский, которому страшно одно: разойтись с волею Иисуса Христа.
— Да будет так!
— Ну, когда?..— нетерпеливо спросил Николай Павлович.
В отличие от флигель-адъютанта, он сразу понял смысл филаретовского «слышу». Алексей Орлов передал ему мнение москвичей о «неправославии» воздвигнутых ворот. Мнение мнением, но как мог ослушаться высочайшей воли митрополит, хотя и имеющий священный сан, но все же — подданный... Да ведь он не ослушался! Он не сказал «нет». Ох, старик...
— Собирайся! — приказал император почтительно вытянувшемуся флигель-адъютанту.— Вели приготовить лошадей. Мы сегодня же едем в Петербург. Командиру корпуса передай, чтобы открытие состоялось без особой церемонии. Чтобы полковой священник освятил. Все!
По дороге от Калужской заставы до Тверской гневливый Николай припоминал обиды, нанесенные ему московским архипастырем. В прошлом году весь
