Она поколебались... но не позволила. Отец же требовал от Дмитрия вернуться на светскую службу. Поэтому втайне от родных вологодский преосвященный постриг Брянчанинова в монашеское звание с именем Игнатия в июне 1831 года, а в начале следующего поставил его главою Лопотовской обители.
Монастырь был почти в разрушенном состоянии, так что обсуждалась даже мысль об его упразднении, однако новый настоятель не унывал. Вскоре потекли пожертвования от благочестивых жителей Вологды. Монашествующие, слышавшие о Брянчанинове, стали собираться в его обитель, и в короткое время братство возросло до тридцати человек. Богослужение было приведено в надлежащий порядок. Приехавший к другу Чихачев составил очень хороший хор. Истовое служение отца Игнатия и его проповеди привлекали в обитель нее больше богомольцев.
Чего это стоило двадцатипятилетнему настоятелю? Первую зиму он провел в сторожке у Святых ворот, ожидая, пока построят настоятельскую келью. Недуги его усилились, но он не позволял им овладеть собою. Чувства усталости, отчаяния и скорби отгонял молитвою.
Мать его, увидев своего молодого сына в образе уважаемого старца, смягчилась и позволила навещать родительский дом. Его духовные беседы поразили Софью Афанасьевну, невольно покорившуюся могучему дару слова отца Игнатия. Она тяжко болела и страшилась смерти. Великим утешением для нее стало исчезновение всех страхов и полное примирение с сыном. В июле 1832 года отец Игнатий с сердечной скорбью, но с сухими глазами сам совершил обряд отпевания матери.
Внимание к молодому настоятелю привлекли его поучения, изредка появлявшиеся в печати. Владыка Филарет, у которого доставало сил и времени на чтение духовной литературы, сразу отметил строгий и требовательный взгляд Брянчанинова на церковную
жизнь и монашество. «Ослабела жизнь иноческая, как и вообще христианская,— писал отец Игнатий.— Ослабела иноческая жизнь потому, что она находится в неразрывной связи с христианским миром, который, отделяя в иночество слабых христиан, не может требовать от монастырей сильных иноков, подобных древним... В чем состоит упражнение иноков? Оно состоит в изучении всех заповедей, всех слов Искупителя, в усвоении их умом и сердцем. Инок соделывается зрителем двух природ человеческих: природы поврежденной, греховной, которую он видит в себе, и природы обновленной, святой, которую он видит в Евангелии... Инок должен при свете Евангелия вступить в борьбу с самим собою, с мыслями своими, с сердечными чувствованиями, с ощущениями и пожеланиями тела, с миром, враждебным Евангелию... старающимся удержать человека в своей власти и плене. Всесильная истина освобождает его, освобожденнаго от рабства греховных страстей, запечатлевает, обновляет, вводит в потомство Новаго Адама всеблагий Дух Святый...» Мог ли владыка Филарет пропустить мимо такой возгорающийся светильник богословия?
На Троицком подворье Филарет встретил молодого монаха радушно и ласково, приютил у себя. Им было о чем поговорить, и замена обер-прокурора Синода занимала их в наименьшей степени.
В назначенный день и час игумен Игнатий представился в Зимнем дворце государю. Николай Павлович отпустил усы, пополнел и приобрел манеру горделиво откидывать голову назад, слушая собеседника. Он в свою очередь поразился, не сразу признав в сутулом монахе с длинной бородой и волосами поверх плеч миловидного красавца юнкера. Но глаза были те же, но звучный и мелодичный голос не огрубел, а ясность и четкость ответов Брянчанинова порадовали государя, как и много лет назад на вступительных экзаменах в Инженерном училище. Видно, что жизнь не баловала, но о своем призвании он не жалел... Вот каких надобно монахов! Из него и архиерей достойный получится!..
— Ты мне нравишься, как и прежде! — решительно объявил Николай Павлович.— Ты у меня в долгу за воспитание, которое я тебе дал, и за мою любовь к тебе. Ты не хотел служить мне там, где я предполагал тебя поставить, избрал путь по своему произволу — на нем ты и уплати мне долг свой. Я даю тебе Сергиеву пустынь. Хочу, чтобы ты жил в ней и сделал из нее образцовый монастырь. Что скажешь?
— Покоряюсь вашей воле, ваше величество.
— Вот и отлично! А теперь пойдем к государыне, хочу ее удивить!
Мало кто знал о любви государя к шуткам и розыгрышам, нередкою жертвою которых бывала императрица. Александра Федоровна будто и не старела, сохраняя все черты и привычки молодости — веселость, доверчивость, легкомыслие, страсть к нарядам и украшениям. В тот день она по положению выздоравливающей сидела в своей малой гостиной, закутанная в плед, и слушала чтение пустого, но милого французского романа. Читала статс-дама Юлия Федоровна Баранова, воспитательница царских дочек. Роман тянулся и тянулся, и Александра Федоровна уже боролась с дремотою, как вдруг распахнулась дверь и стремительно вошедший муж обратился у ней:
— Вот, сударыня, иду по коридору и встречаю монаха. Он голодный, может, чаем напоите.
Обе дамы приподнялись в некотором недоумении. Прежде государь незнакомых монахов не приводил. Что-то тут не то... Императрица была близорука, но из гордости лорнетом не пользовалась. Она сделала шаг к монаху, чтобы получить благословение, и всматривалась в красивое, породистое, худое и бледное лицо с пугающей бородою.
— Не узнаете? — весело спросил Николай Павлович.— Это же наш Брянчанинов!
— Боже мой! — всплеснула руками Юлия Федоровна.
— Как вы изменились...— удивленно произнесла императрица.— Я рада вас видеть. Ники, я хочу, чтобы святой отец благословил детей.
