людях очевидные перемены. Так камень, упавший в воду, бьется о другие камни, трется о дно, вдавливается в ил и глину, и вновь очищается водной струею, и вдруг переносится далеко, а то остается лежать лежнем на одном месте, становясь все глаже и открывая подчас причудливые узоры.
Прошло двадцать лет пребывания владыки Филарета в архиерейском сане. Мода на юбилеи не завелась еще, однако верные духовные чада, старые друзья, многие собратья по духовному служению отметили рубеж в его жизни приветственными словами, поздравлениями, подарками. Следовало как-то ответить на это. Приемы духовному лицу не подобало устраивать, но все же созвал владыка на свое подворье в середине лета 1837 года тех, кого рад был видеть.
Утром после литургии в Чудовом монастыре отслужен был благодарственный молебен, и съехавшимся к митрополиту гостям был предложен парадный обед. Владыка при всей своей личной нетребовательности любил и умел принимать гостей.
Митрополит был в шелковой лиловой рясе, поверх которой были надеты голубая и темно-красная ленты и звезды орденов, обрамленная бриллиантами панагия, а сверкающий белизною клобук он оставил в спальне. Появился он в Москве еще с рыжинкой в волосах, а нынче голова стала седой. Лицо похудело еще более, казалось даже болезненным. Однако по-прежнему остроту его коричневых глаз трудно было вынести и глубокий взгляд забыть невозможно.
Главным предметом беседы стала недавняя милость императора. Во время юбилейных торжеств на Бородинском поле он снизошел к просьбе Маргариты Тучковой (только что постриженной с именем матери Марии) и даровал прощение ее брату Михаилу Нарышкину, активному участнику декабрьского мятежа.
Собравшиеся на Троицком подворье аристократы, оставаясь верноподданными государя, думали и рассуждали достаточно независимо. Заговорили об истории с Петром Чаадаевым, известным всем собравшимся. Пережив несколько лет назад тяжелый духовный кризис, философ с Басманной обрел новые взгляды и убеждения, кои излагал в письмах к знакомым. Письма ходили по рукам и вызывали интерес у многих, ибо в то время чтение Шеллинга и Канта, Фихте и Баадера считалось модным. Когда же одно из чаадаевских писем Надеждин в октябре 1836 года опубликовал в московском журнале «Телескоп», грянула гроза.
Филипп Филиппович Вигель, управляющий департаментом духовных дел и иностранных исповеданий, написал донос митрополиту Серафиму, в котором назвал сочинение Чаадаева «богомерзкой» и «ужаснейшей клеветою» на Россию. Серафим направил в свою очередь письмо начальнику III Отделения графу Бенкендорфу — и машина закрутилась. Не то чтобы власти взволновались содержанием письма, хотя оно и было наполнено хулами на отечество и веру, главная опасность виделась в громко заявленном самостоятельном слове. Надеждина выслали из Москвы, журнал запретили, цензора уволили. Чаадаева государь приказал считать сумасшедшим. Московское общество, настроенное несколько оппозиционно к Петербургу, приняло царскую волю без ропота, но своего отношения к уважаемому (хотя и со странностями) москвичу не переменило.
— И что же, верно, что к нему каждый день приходит доктор для освидетельствования?
— Да. Раз при мне пришел, так Петр Яковлевич посадил его с нами чай пить.
— А верно говорят, будто Чаадаева велено каждый день обливать холодною водою?
— Княгиня, да неужто вы верите в такие басни?..
Владыка читал и опубликованное, и другие письма Чаадаева, не раз принимал его. Крайности воззрений басманного философа уходили слишком далеко от истинного православия, но все же беседы с отставным кавалергардом доставляли митрополиту немалое удовольствие. Чаадаев обладал широкими познаниями, был сведущ в новейших философских течениях Европы, причем все это не оставалось у него лишь набором мертвых познаний. Острый критический ум переосмыслял идеи западных мыслителей применительно к текущему моменту, к России, к православию.
Владыка никак не мог принять явную склонность философа к католицизму, однако ему близки оставались мистические мотивы в богословских построениях Чаадаева. «Иные относили великие сказания Апокалипсиса к определенным временам,— как-то рассуждал Чаадаев,— толкование смешное или, лучше сказать, бестолковое! Мысль Апокалипсиса есть беспредельный урок, применяющийся к каждой минуте вечного бытия, ко всему, что происходит около нас...» Столь живое восприятие Писания, увы, встречалось нечасто в дворянской, да и духовной среде. «Есть только один способ быть христианином, это — быть им в полне», — сказал Петр Яковлевич как-то в Английском клубе. Разделял митрополит и мысль относительно уклонения западной Церкви в социальную область, в то время как Православная Церковь все более живет в области духа.
Княгиня Софья Сергеевна Мещерская до сих пор с холодком относилась к
митрополиту Филарету, не желая простить ему будто бы «участия в устранении» владыки Иннокентия Смирнова в Пензу. С Чаадаевым у нее было давнее приятельство. Владыке показали одно из писем философа, адресованное княгине и посвященное значению Священного Писания, теме, неизменно занимавшей Филарета. «Да, Библия есть драгоценнейшее сокровище человечества,— писал Чаадаев.— Она — источник всякой моральной истины; она пролила на мир потоки света, она утвердила человеческий разум и обосновала общество... но остережемся, как бы нам не впасть в идолопоклонство букве... Никогда Божественное Слово не могло быть заточено между двумя досками какой-либо книги; весь мир не столь обширен, чтобы объять его; оно живет в беспредельных областях духа, оно содержится в неизреченном таинстве Евхаристии, на непреходящем памятнике креста оно начертало свои мощные глаголы». Право, по глубине мысли и воодушевленному красноречию это не уступало сочинениям епископа Иннокентия Борисова, считавшегося первым российским проповедником.
