руководить им. «Строю посетителей, потому что имею на это право!» И — чертики в глазах! И — высокомерие это холуйское!
Не-на-ви-жу!
Эвелина упала в кресло, достала сигарету, покрутила в пальцах, огня не дождалась, прикурила сама от какой-то пластмассовой зажигалки, затянулась дважды, нервно бросила зажигалку на стол:
— Прикажи своей рабе хоть кофе принести!
— Мне некогда рассиживаться. Работы много.
— «Работы много». Сидение в кресле ты называешь работой?
— Угу. Зато ты вообще не знаешь, что это такое.
— Я? Не знаю? Ты, пока мы были женаты, слышал хоть что-нибудь из того, что я тебе рассказывала?
— Угу. Ты дергала репку в каком-то колхозе. Когда в сельхозтехникуме училась. Это было до колледжа культуры.
— Во-первых, там тоже был не техникум, а колледж. Не у всех папы были московскими партфинансистами! А называлось это — сельскохозяйственная практика.
Так что я знаю, что такое труд! Настоящий труд!
— По-моему, ты проучилась там с месяц, нет?
— Это не мало.
— Понимаю...
— Что ты понимаешь, белоручка?! Нет, сидит тут, кивает, а я... Думаешь, я не знаю?! Да про тебя уже по трем новостям с утра поведали! Скупаешь акции на десятки миллионов долларов — и прибедняешься! Хотя — выглядишь ты неважно: мешки под глазами, цвет лица какой-то землистый... Это — от скаредности, понял, Гринев! В «москвичонке» он ездит! Ишь, прикинулся овцой!
Усталость, с утра навалившаяся на Олега ватным комом, внезапно переросла в гнев.
— Все сказала?! Теперь — проваливай! Мне нужно работать! — Последние три слова он произнес раздельно и отчетливо.
Эвелина испуганно взмахнула ресницами, губы ее затрепетали, и она — повалилась лицом на стол, заплакала, зарыдала, размазывая по лицу тушь...
— Что ты орешь... Ну что ты на меня орешь?.. Разве я виновата, что такая?
Ну не умею я жить, да, глупая, людей не понимаю совсем, но я же всегда хочу как лучше... Ты даже не представляешь себе, как я всего боюсь... Москвы вашей боюсь, мира этого скотского... И делать я ничего не умею, ну ничегошеньки, что ж мне теперь — помирать? Не хочу я, жалко, да и красивая я... Не хочу...
«Как тебя вообще угораздило на ней жениться?» — такой вопрос Гриневу задавал не только водитель. Сейчас он вспомнил. Ну да: Эвелину он встретил на бульваре, тогда она немного стеснялась своего несколько вычурного имени и звалась просто Линой. Как все. И приехала поступать во ВГИК, как водится. А дальше — все по накатанной: у нее кончились деньги — девчонка расставалась с ними беззаботно, как с чужими, очарованная летней Москвой и новыми друзьями — сплошь людьми «творческими, артистическими».
Эти друзья кончились, как только кончились деньги. И она сидела на скамеечке, несчастная и никому не нужная — на каком-то из бульваров Садового...
И люди торопились мимо, и автомобили мчались по своим делам... А он — остановился. Ее заплаканное лицо было действительно красивым, и она нуждалась в помощи, в его помощи, и казалась хрупкой, доброй и беззащитной... А что до ее глупости... Пожалуй, она не глупее других и не умнее, вот только беззащитнее — это точно. Всю жизнь ищет неземных очарований и — попадается. «Неземные очарования» — это почти как бесплатный сыр. Олег предвидел ее будущее: еще с десяток лет она будет метаться в поисках принца на белом коне, словно не ведая, что со временем все меняется — и принцы лысеют, и кони чахнут. Но — уж такова ее планида, и изменить здесь ничего нельзя.
— Кто тебе фингал нарисовал, Лина?
Женщина всхлипнула:
— А что, так заметно?
— Нет. Тебе даже идет.
— Медведь, я попала в беду.
— Когда было иначе?
— Не юродствуй! Я попала в настоящую беду! Помнишь Гарольда?
— Кого?
— Гарольда! Ты не мог его не заметить — он сидел у меня за рулем.
— Белозубый мачо, вылитый Бандерас!
— Откуда ты знаешь?
— Что?
— Что он выдавал себя за аргентинца?
— Да понятия не имею!
— А я, дура, ему верила! Он пел на настоящем аргентинском языке!
— Да иди ты!
— Да! Сама слышала!
— Хорошо пел?
— Да так себе. Но я была в него влюблена. А потом...
— Поробую угадать... У тебя кончились деньги.
— Гринев, ты пошлый и неделикатный. И мысли твои — узки.
— Есть немного.
— Я вообще не знаю, как ты здесь работаешь... Ты совершенно равнодушен к деньгам!
— Вот именно.
— Что — именно?
— Деньги меня не волнуют. Меня волнуют финансы.
— Вот это самое грустное. Знаешь, почему я ушла?
— За прошедшие три года я слышал от тебя с десяток версий.
— Чушь. Версия только одна: ты был ко мне невнимателен. И все.
— Да?
— Да. И я не оригинальна. Все женщины одинаковы. Им нужно внимание. Только лишь.
— Теперь буду знать. Все женщины — одинаковы.
— Разница лишь в том, что каждая из нас вкладывает в это понятие.
— А ты — что? — Тебе не понять.
— Логично.
— Даже очень логично. Твоя новая фифа принесет нам кофе или нет?!
— Нет.
— Вот, значит, как? Эта шлюха секретарша тебе уже дороже собственной жены?! Пусть даже бывшей?
— Что у тебя стряслось? И — быстро! У меня дел невпроворот.
— Ничего. Раз ты такой — ничего. Обойдусь. Дай мне денег, а свои проблемы я решу сама.
Глава 61
Глаза у Лины были сейчас совсем шальные, но выглядела она совершенно потерянной. Олег горько усмехнулся про себя. Да, мужчины и женщины абсолютно различны. И — совершенно похожи. Мужчина каждый день должен доказывать себе и миру, что он чего-то в нем стоит. И — делать свое дело. То, что никто, кроме него, сделать не сможет. А женщина... Она должна доказать себе и миру, что любима.
И мужчины, и женщины в этих своих стремлениях ломятся по странным, занавешенным непроходимыми дебрями дорогам, сворачивая порой на те, что кажутся сияющими, и забредают в тупики одиночеств, непризнаний, разочаровании... А лукавые пути множатся, словно в анфиладах зеркал, и вот уже за собственным, многократно повторенным и искаженным изображением ни те ни другие не видят ни мира, ни окружающих, ни собственной души.
