оставленный в автомобиле «лэптоп» обо всех передвижениях человека, ввергнувшего Олега в шоковое беспамятство, а Мурдина — в ад кромешный.
Возможно, именно сейчас этот самый человек беседует с людьми, спланировавшими убийство отца! А он, Олег Гринев, сидит в дурацкой конторе плохо функционирующим манекеном, муляжом, тряпкой и изображает из себя живого!
Или — это удел всех людей, прикоснувшихся не к деньгам — к финансовым потокам?!
Унылую маету Олег пытался разогнать не только пустопорожним умничанием о смысле жизни вообще и отдельных представителях человечества в частности. Он успокаивал себя, успокаивал непрестанно. Во- первых, брюки на нападавшем были не модельные, а из хорошего пакистанского вельвета стоимостью баксов в двести, никак не меньше. Это означает, что ему и в ум не придет их гладить, если он не желает их испортить.
Во-вторых, дождя, грязи и слякоти не было и не ожидалось, так что и чистить их он вряд ли возьмется. Единственной опасностью было то, что владелец прольет на них соус, оливковое масло или опрокинет блюдо с запеченным в сметане угрем. Тогда он просто-напросто снимет их и забросит в стиральную машину или дальний угол. Тут еще есть надежда, что все вышеозначенное он проделает у себя дома, а не в будуаре у жриц любви, — тогда Гринев подъедет к нему погостить ненадолго и побеседовать накоротке... О делах наших скорбных.
Нет, такой хват масло не опрокинет: двигался он танцующе, легко, изящно. И за этот день, возможно, побывает не у одного своего шефа, а компьютер добросовестно словит и зафиксирует всю эту информацию...
Успокоив себя этаким образом, Гринев начинал беспокоиться по другому поводу. Работающий компьютер в автомобиле, связанный через стационарный спутник с каждым своим маячком... А вдруг он откажет? А вдруг аккумуляторы, рассчитанные, как минимум, на неделю добросовестной работы, сядут, обиженные бог весть чем — тряской наших дорог, отечественным климатом, жарой в салоне автомобиля, покоящегося теперь под крышей «ракушки» во дворе пятиэтажки в километре от конторы? А вдруг зависший в безвоздушном пространстве американский сателлит столкнется в безмолвии космоса с мелким астероидом или непреодолимым солнечным ветром и — прекратит фунционирование?.. Да... Рахметов на гвоздях чувствовал себя куда уютнее, чем Олег в начальственном кресле «президент» этим утром. Нет, он бы нашел повод и способ снова покинуть контору незаметно, но — график. Ровно в четырнадцать тридцать ему нужно было быть в выставочном зале на Кузнецком. Там должна была состояться выставка-презентация графики даровитой, прогрессивно мыслящей молодежи под эгидой партии «Единая держава», а потому на тусовке будет один из лидеров названной партии, несколько министров, вице-премьер, заместитель главы администрации президента и прочая, прочая, прочая...
Заботливый Никита Николаевич Борзов, спроворивший для Гринева именное приглашение и на саму презентацию, и на фуршет, еще с утра прислал Олегу в контору несколько костюмов и набор галстуков, чтобы соответствовал. Благо фигурой Олег был хоть и крупен, но стандартен: медведь — он медведь и есть. Не ферзь. И тем более не король.
А мысли Гринева неожиданно повернули в совсем другое, бархатное русло...
Сандвичи с ветчиной, тарталетки с икрой и бананами, десерты... Копченый угорь в сметане... И он понял, что просто-напросто голоден. Зверски. Когда его потчевали последний раз и чем — Олег так и не вспомнил. Он уже собирался попросить Аню сделать бутерброды, как интерком ожил и девушка доложила:
— Олег Федорович, вам принесли пакет. Но — странный. Мне его вскрыть или принести вам?
— Думаешь, там пластиковая бомба?
— Нет. Просто в мои обязанности входит вскрывать всю почту, но на конверте написано: «Конфиденциально».
Глава 64
Через минуту Аня была в кабинете. Пакет — плотный, желтый, лежал перед Олегом на столе.
— Мне вскрыть его? — неуверенно спросила Аня.
— Зачем? Если там все-таки бомба, совсем необязательно погибать коллективно и жизнеутверждающе.
— Бомба?
— Я в переносном смысле. Скажем, информационная.
Аня задумалась на мгновение:
— Я думаю, самые сенсационные бомбы конструируете сейчас именно вы, Олег Федорович. В своей голове.
— У тебя симпатичные мысли. Но — ошибочные. Я конструирую детонаторы.
Всего лишь — детонаторы. Да и те — финансовые.
— Может быть, стоит надеть хотя бы резиновые перчатки?
— Думаешь, кто-то из разорившихся брокеров презентовал мне в этом конверте горку дерьма?
— Мало ли... В Штатах...
— Меньше нужно телевизор смотреть, милая девушка. Всякую заразу и бяку там присылают исключительно в министерство информации и только в том случае, если не менее десяти телевизионных каналов предварительно извещены об этой изощренной и внезапной «атаке террористов».
— Вы думаете...
— Угу. Нужно же людям добропорядочного и сытого общества хоть чего-то бояться? Угроза голода для них мнима — ну не голодали американцы последние двести лет, не было такого; для них актуальнее проблема ожирения нации.
— А зачем кому-то нужен страх?
— Чтобы управлять людьми. Править.
— У нас тоже?
— Да. Чтобы манипулировать обывателем эффективно и без затей, нужно, чтобы он чего-то боялся. Поскольку реальных страхов в жизни не много, годятся благопридуманные. Большинство граждан постиндустриального мира — люди матричного сознания.
— Какого?
— Матричного. Сидит человечек у «ящика» и получает не знания, а информацию. Из разных областей знания и по крохам. Если он не получил никакого систематического образования, у него в голове — салат. «А вы знаете, что у слонов большие уши... А пигмеи живут в Африке... А у ацтеков была цивилизация... А пирамиды строили неспроста... А Библия написана разными людьми... А „Битлз“ — это классика... Мадонна — это круто... Кажется, у католиков другая Мадонна, и она чья-то мама... „Дженерал моторе“ лучше „Ниссан“... Америка великая страна... В России есть Сибирь и медведи...» Продолжать?
— Не нужно.
— У таких людей знания не укладываются ни на какую системную базу, потому что ее нет. Ими можно манипулировать легко и безо всякого насилия. Они верят каждой телевизионной картинке.
— Кажется, ты злишься, Олег.
— Конечно. Я голоден. Как сто волков.
— Я приготовлю тебе сандвичи.
— Лучше бутерброды. Слово тоже ненашенское, но обрусело настолько, что и содержание поменялось. Сандвич — это два хлипких тоста, между которыми жалко ютится тонкий кусочек резиновой ветчины, политый равномерным слоем ядовито-красного кетчупа и — с веточкой чахлой зелени для антуража. А бутерброд... У нас это давно не «булка с маслом». На черном ломте хлеба хорошо поджаренный эскалоп, и лучок, и припущенные помидорчики, и упругая петрушечка, и сверху — толстый кусок «любительской» с горчичкой...
— Олег, ты и правда очень голоден. Сейчас я что-нибудь приготовлю.
Описанного тобою совершенства, понятно, не сотворю, но будешь доволен. Пару бутербродов и — кофе?
— Нет. Чай, Очень крепкий и очень сладкий.
— Хорошо. Я мигом.
