— Дурак ты, Гринев! Как был несуразным медведем, так и остался! «В игры...» На Москве медведи если и живут, так только плюшевые! И — заводные!
Знаешь? Ключик в спинку вставляется, и миша пляшет... пляшет-попляшет, лапками помашет... — Марина расхохоталась хрипло, но совсем невесело. — Пока не надоест. Пока завод не кончится. А потом его раз — и в темный ящик. — Марина положила трубку, Олег испугался было, что она прекратит разговор, но понял — девушка лишь приняла очередную дозу спиртного. Да и когда он ей позвонил, она была уже на порядочном взводе. — Ну? Теперь поговорим, медвежонок? Напоследок?
Что ты замолк? Не хочешь спросить, почему «напоследок»?
— Соображаю.
— Все еще соображаешь? Странно...
— Кто тебе приказал познакомиться со мной? Те же люди? Ален?
— Не, ты точно дурак, Гринев! Стоеросовый! Неужели ты думаешь, я знаю? Ни к чему мне это — знать. Мне за это не платят!
— Ты врезалась в мою машину нарочно...
— Какой ты догадливый зверюга, а? Прямо Буратино на «поле чудес»...
Помнишь песню из того фильма? Я, дура, любила ее, когда была маленькая... «Там поле-поле-поле- поле-поле чудес, поле чуде-е-ес... в Стране дураков!» Впрочем, никакая другая страна не лучше, но эта мне точно опостылела. Немного посплю и — туту... До свидания! Или, как говорят поляки, до видзения. Звучит куда лучше.
Похоже на «везение». И мне еще повезет, я знаю. — Девушка замолчала, Олег услышал, как взикнуло колесико зажигалки. — Хочешь честно, Медведь? Ведь ничего плохого ты мне не сделал и даже был мил со мною... Не знаю, зачем и кому ты был нужен, но... Да, обстоятельства нашего «случайного» знакомства были организованы. Все! Включая котенка!
— Куда он делся?
— Да выбросила я его, понял? Его место на помойке! Мне сказали, что ты человечек легковерный, ранимый и сентиментальный. Но — не глупый. В этом они ошиблись... И кстати, все, что я тебе лепила тогда в машине, — я не придумывала... Я рассказывала тебе мою жизнь. С легкими купюрами. Я ведь действительно искусствовед, действительно занималась журналистикой, только...
Мир наш таков, что никому не нужны ни мои мозги, ни моя душа, нужно только тело. Заработать я могу лишь им — вот и зарабатываю, пока не состарилась.
— Квартира подставная?
— Разумеется.
— Ты знала, что нас снимают?
— Да. Детскую стыдливость я утеряла в подростковом возрасте, народным комиссаром становиться не собираюсь, там что мне до большого зеленого пениса, где развесят эти снимки...
— Мурдин тоже был твоим клиентом?
— Мурдин? А кто это?
Олег быстро и кратко описал покойника.
— Ах, этот... Неприятный тип. Я отработала всю программу, но механически, какой-то он скользкий, как липкий угорь. И — страшный.
Гринев готов был спросить: «Со мною тоже — механически?», но обругал себя и только сцепил зубы. А Марина — та словно услышала его вопрос:
— С тобой все было иначе. Ты был искренен. И я... я тоже позволила себе быть искренней. Это ведь такая редкость в нашей жизни. Но... Что я могу сделать, Медведь, раз жизнь такая подлая? Сначала мне было даже интересно «раскручивать» тебя — эдакий молодой барчук, сын состоятельного московского папашки... А потом вдруг поняла: ты безмерно одинок, может быть, куда больше, чем я, потому что я просто хочу сбежать со всех крючков, скрыться, а ты... ты лелеешь мечту о несбыточном: ты хочешь переделать этот мир... И мне стало тебя даже немножко жалко. Но... если совсем по правде, себя мне жальче. Я выпью еще, пожалуй.
— Марина, ты можешь сейчас понять все, что я тебе скажу?
— Естественно. Я пьяна, но я же не дура... Слушай, Гринев, а откуда ты узнал про Марка? Или у вас там... клуб по обмену... юными Василисами... и прочими премудростями?
— Кто такой Ален?
— Посредник.
— Он мне нужен.
— Нужен — найди. Я не знаю, где его искать. Когда я бываю нужна, он сам меня находит.
— Он знает твой адрес?
— Знает, и — что? Он обещал подойти. Но его нету.
— Слушай меня внимательно, Марина. Мурдин, с которым ты спала «под камеру», уже труп. Марк — тоже, и ты это знаешь. Меня... меня к этому готовят, но как-то неуверенно и витиевато. Мысль улавливаешь?
— Какую? Что все мужики — трупы? Ха! Конечно трупы, пока вас не расшевелишь!
— Марина, ты жить хочешь?
— Хочу. Но не здесь и не с тобой.
— Тогда снимайся сейчас же и — уезжай. Куда глаза глядят. Ален — не посредник. Он — играет!
— Звучит сказочно. Но он мне должен еще пять штук. Может, для тебя, финансист, деньги и маленькие, вернее, никакие, нет у тебя к радостям этого мира никакой страсти... Ох, медведь, ты даже не представляешь, как хорошо тебя знают те, кто меня инструктировал! Тебя расписали, как на блюдечке! Есть же такие спецы! А для меня... Знаешь, что я собираюсь сделать? Уеду за бугор, найму такого вот спеца, он распишет мне «психологический портрет» какого-нибудь добропорядочного швейцарца, я его, при таких знаниях, естественно, покорю, а после свадьбы он как-нибудь сыграет в ящик. Надеюсь, добропорядочно, как все они, от какого-нибудь ишиаса — кабы еще знать, что это такое! У миллионеров тамошних бездна комплексов, глупо будет их не использовать! И стану я — свободная девушка на выданье, какая-нибудь мадам Гюнтер! Звучит?
— Просто «мадам» при твоих способностях будет звучать лучше.
— Что ты знаешь о моих способностях, барчук? Хотя... кое-что все-таки знаешь.
— Марина, если ты не уедешь немедленно, тебя убьют, — устало проговорил Олег.
— Что? — переспросила Марина тихо. Казалось, только что до нее дошел смысл того, что пытался ей втолковать Гринев. — Что ты сказал?
— Тебя убьют. Мурдина уже убили. Марка — тоже.
— А когда убьют тебя, Медведь?
— Время не пришло. Да и... медвежья охота — штука опасная.
— Может, и мое пока не пришло?
— Может. — Олег вдруг почувствовал тяжкую усталость. Что он сейчас делает?
Пытается втолковать предавшей его пьяной тетке, для которой быть провокатором «просто работа», что за эту работу ее уберут, как ненужный, бросовый хлам? И что она должна спастись, пока живая? А ведь она живая... Он помнил ее теплые губы, ласковые слова...
— Марина, а той ночью, когда...
— Не было тогда никакой камеры, Гринев. Потому и была я сама собой.
— Беги, Марина. Ты поняла меня? Беги!
— Убегу. Я быстрая. А ты не боишься, Медведь?
— Чего?
— Нет, не смерти. Ты гордый, ты ее не то чтобы не боишься, ты ее просто не берешь в расчет, пока жив. А вдруг ты все-таки победишь, Медведь? Ведь ты одержим, почти безумен, а такие только и побеждают. Ты не боишься тогда сам сделаться чучелом? Памятником самому себе? Муляжом? Куклой?
— Нет. Этого я точно не боюсь.
— Значит, ты счастлив.
«Что для кого счастье, кто знает?» — вспомнил Олег.
Сказал:
