делать не будет.
И все же Гордон был ее любимцем, стеснительный мечтательный Гордон с отцовскими кудрями и большими синими глазами, затененными, как у девочки, длинными ресницами.
Дели всегда старалась быть беспристрастной и не оказывать предпочтения старшему сыну. Малышка Мэг была фавориткой отца, чего он не скрывал. Не в пример всем остальным, она могла позволить себе полную свободу в обращении с ним. Она могла подползти к нему и, захлебываясь от радостного смеха, попытаться вскарабкаться по его штанине, как если бы он был высоким деревом. Отец тогда нагибался, поднимал ее и сажал себе на плечи.
Маленький Бренни был тенью отца. Он копировал Брентона решительно во всем, его восхищение отцом граничило с благоговением. Алекс старался как можно реже попадаться ему на глаза. Он обычно держался за материнскую юбку и прятался в ее складках при приближении главы семьи. Гордон тоже избегал отца, стесняясь его и испытывая к нему скрытую враждебность.
– Ты любишь Горди больше, чем меня? – допытывался у матери Бренни.
– Я люблю всех одинаково, милый.
Бренни ей не поверил, но сделал вид, что это его не трогает.
– Ну и пусть! А папа больше любит меня. Я храбрее Горди, и я могу его побороть; и плаваю я быстрее. Мне бы только догнать его ростом.
– Не торопись, милый, когда-нибудь вы сравняетесь. Когда тебе будет восемнадцать, ты, возможно, перерастешь Гордона: он к тому времени уже перестанет расти.
– Правда? Тогда я буду с ним драться!
– Не надо драк! – устало произнесла мать.
В этом году Гордону исполнилось шесть лет, и пора было начинать учить его письму и арифметике. Он уже знал буквы и мог читать букварь и другие книги для первого чтения, которые она ему покупала. Гордон любил эти уроки. Подобно матери, мальчик умел сосредоточиться на предмете; он любил сидеть с ней рядом, вдыхать запах ее волос, когда она низко склонялась над ним; любил когда она брала его руку и водила вместе с ним карандашом по бумаге. Рисунки в книге для чтения, простые и понятные, были очень привлекательными: симпатичная кошка на ярком розовом коврике с желтой бахромой; красный мяч для крикета, желтая летучая мышь, голубая крыша. Он мог целый час провести с цветными карандашами, изображая в тетрадке для рисования силуэты птиц, летящих над холмом, похожие на букву V.
Он знал, что существуют холмы, и знал, как их надо рисовать, хотя никогда их не видел. С самого момента рождения он разъезжал по реке, которая тянулась по ровной долине на тысячи миль. По бокам были лишь выветренные меловые утесы и песчаные дюны. Он знал, что холмы покатые и отлогие, а горы – высокие и островерхие. Он знал также и то, что где-то есть огромное водное пространство без конца и края, называемое океаном.
– В верховьях реки, у ее истоков, – рассказывала ему мама, – есть голубые горы, покрытые снегом. Летом он тает, и вода стекает в реку. Часть этой воды сейчас под килем нашего судна, ей понадобилось почти два месяца, чтобы совершить путь в эти края.
Гордон оглядывался по сторонам – на пышущий жаром летний день, на воду, медленно скользящую в тени лодки. Она была зеленая, как стекло, только не такая прозрачная, и казалась прохладной, хотя Гордон знал, что на самом деле это не так, потому что родители иногда купали его в реке, и он каждый раз боялся: вот сейчас что-то страшное покажется из глубины и схватит его за ногу. Однажды он запутался ногой в водорослях и завизжал от страха. Верхний слой воды был прогрет, хотя и неравномерно – там и сям чувствовались какие-то холодные струйки. В тихие дни вода блестела и в нее, точно в зеркало, можно было глядеться. Но когда поднимался ветер, она становилась мутной и покрывалась пеной, словно прокисший суп.
Горди учился ходить на веслах и очень это любил; вот только одно весло загребало у него почему-то сильнее другого. Если бы не это, он бы греб очень быстро. Вечерами они с отцом ставили перемет, а по утрам он осматривал его, хотя и не любил снимать живую рыбу с крючков. Тем не менее он от души радовался хорошему улову и тому, что к завтраку у них будет свежая рыба.
Бренни тоже просился с ним, но стоило Гордону согласиться, как тот начинал требовать весла; Гордон его отталкивал, и тот поднимал громкий крик, выводя из себя отца. Поэтому Гордон старался улизнуть пораньше, пока не проснулся братишка, спавший на нижней койке. На другой стороне реки была видна широкая лагуна, там и сям испещренная кустарником, что свидетельствовало о мелководье. На том берегу Гордон разглядел меловые скалы, у подножия которых виднелись темные отверстия: это были входы в таинственные полутемные пещеры.
Час был ранний, солнце еще не всходило. Гордон знал, что «Филадельфия» отчалит до первого завтрака. Он греб так тихо, как только мог, чтобы не проснулась ни одна живая душа. Он хотел, чтобы вся неоглядная ширь реки принадлежала ему одному; он готов был поделиться лишь с большим белым журавлем, который стоял, подкарауливая рыб у края лагуны. Небосвод и река были ярко расцвечены утренней зарей, но без оттенка розового цвета, потому что в небе не видно было ни единого облачка. Мальчику казалось, что он плывет сквозь море света.
Гордон посмотрел назад и наметил большое дерево, на которое он должен править; однако лодку снесло в камыши, и весла запутались средь высоких стеблей. Солнце уже поднялось над горизонтом, и из камбуза вился сизый дымок, когда он достиг меловых скал. Оказалось, что самая большая пещера была не более, чем провал в желтой скале.
С судна долетали звуки утренней суеты: загремели посудой, захлопали дверьми, кто-то опрокинул в воду ведро с мусором. Наверное, они собираются отчаливать! Гордон налег на весла, зарывая их глубоко в воду; он едва не утопил одно из них. Дело кончилось тем, что его снова снесло в камыши.
Тогда он решил, что будет лучше встать в лодке и отталкиваться веслом, как шестом. Сделав резкий толчок, он вывел лодку из камышей на чистое место, но при этом потерял равновесие. Чтобы не упасть в воду, ему пришлось выпустить весло и ухватиться за борт лодки. Весло медленно поплыло вниз по течению.
Сначала он хотел достать его другим веслом, но побоялся упустить и его. И тут он услышал неразборчивые крики с борта «Филадельфии» и увидел отца и мать, перегнувшихся через перила нижней палубы. Он решил, что они велят ему плыть к судну.
Грести одним веслом было несподручно, он больше крутился на одном месте, чем плыл, но, как бы то ни было, расстояние до судна мало-помалу сокращалось. Он разглядел выражение бешенства на
