Ультиматум Борна

– Что ж, придется отказаться от отбивной, – вздохнул психиатр.

– Думаю, вам лучше будет поесть в комнате, – сказал Борн тоном, не терпящим возражений.

– Я отказываюсь быть заключенной, – тихо возразила Мари, прямо глядя на мужа. – Никто не знает, кто мы и где мы, и, по-моему, женщина, сидящая взаперти и не показывающаяся наружу, может привлечь гораздо больше внимания, чем нормальная француженка, занимающаяся своими повседневными делами.

– Она права, – заметил Алекс. – Если у Карлоса есть сеть осведомителей, ненормальное поведение действительно может привлечь их внимание.

– Вернемся к делу, – отрывисто предложил Борн.

– Ты очень груб, Дэвид.

– Я очень нетерпелив, помнишь?

– Ладно, остынь, – сказал Конклин. – Мы все на взводе, но необходимо все прояснить. Как только Крупкин окажется в наших рядах, его первой задачей будет отследить номер, который Гейтс дал Префонтейну в Бостоне.

– Кто дал кому, что и где? – спросил ошарашенный психиатр.

– Ты не в курсе, Мо. Префонтейн – это отстраненный судья, который связался с агентом Шакала. Короче говоря, агент дал нашему судье парижский номер, чтобы связаться с Шакалом, но он не совпал с номером, который уже был у Джейсона. Но в том, что агент, юрист по имени Гейтс, имел связь с Карлосом, сомнений нет.

– Рэндольф Гейтс? Бостонский подарок залам суда Чингисхана?

– Тот самый.

– Боже правый… Прошу прощения, я не должен был говорить этого, я же язычник. Да какого черта! – я в этом плохо разбираюсь, но, думаю, вы согласитесь, что это шок.

– Немалый. И мы должны узнать, кому принадлежит этот номер здесь, в Париже. Крупкин может это для нас выяснить. Это настоящий штопор для подобных головоломок, гарантирую вам.

– Штопор? – переспросил Панов. – Для чего, ради всего святого, во всем этом Префонтейн, судья, юрист и все остальные? Звучит, как плохое недодержанное вино.

– Это очень хорошее, выдержанное марочное вино, – вставила Мари. – Тебе бы понравилось, доктор. Ты мог бы месяцами изучать его, потому что у него больше оттенков вкуса, чем у большинства из нас, а его интеллект все еще невредим, несмотря на такие неприятности, как алкоголь, коррупция, потеря семьи и тюрьма. Он оригинал, Мо, и там, где большинство преступников его лиги обвиняют во всем всех, кроме себя, он – нет. Он сохранил великолепное чувство юмора. Если бы у американского правосудия было хоть немного мозгов – что оно регулярно старается опровергнуть, – его бы вернули на скамью подсудимых… Он преследовал людей Шакала, потому что те хотели убить меня и моих детей. Если при этом он каким-то способом зарабатывает хотя бы один доллар, он заслуживает каждый пенни, и я позабочусь, чтобы он их получил.

– Лаконично. Он тебе нравится.

– Я обожаю его. Так же, как обожаю тебя и Алекса. Вы все так рискуете ради нас…

– Может, мы все-таки вернемся к тому, зачем мы здесь? – сердито произнес Хамелеон. – Меня не интересует прошлое, меня интересует завтра.

– Ты не только груб, дорогой мой, ты еще и ужасно неблагодарен.

– Пусть будет так. На чем мы остановились?

– На Префонтейне, – резко ответил Алекс, глядя на Борна. – Но он может уже и не иметь значения, потому что вряд ли переживет Бостон… Я позвоню тебе в таверну в Барбизоне завтра и уточню время ленча. Здесь. Постарайся приехать точно вовремя, чтобы мы тут не маячили, как оставшиеся без пары белоснежные гуси. К тому же если этот толстяк прав насчет его «кухни», Круппи она понравится, и он расскажет о ней всем.

– Круппи?

– Расслабься. Я же сказал, мы давно знакомы.

– И не расспрашивай, – добавил Панов. – Уверяю тебя, ты не захочешь услышать про Стамбул и Амстердам. Они оба – парочка воров.

– Проехали, – сказала Мари. – Продолжай, Алекс, что насчет завтра?

– Мо и я поедем к тебе на такси, и мы с твоим мужем вернемся потом сюда. Позвоним вам после ленча.

– А как насчет твоего водителя, которого добыл Кассет? – спросил Хамелеон, холодно сверкая глазами.

– А что с ним? За сегодняшнюю ночь ему заплатят в два раза больше, чем он может заработать своим такси за месяц, и после того, как он высадит нас у отеля, он исчезнет. Мы больше его не увидим.

– Он увидит еще кого-нибудь?

– Нет, если ему не надоело жить и он намерен отправить деньги родственникам в Алжир. Я же сказал, Кассет за него ручается. Он – гранит.

– Значит, завтра, – решительно сказал Борн, глядя через стол на Мари и Морриса Панова. – После нашего отъезда вы должны оставаться в Барбизоне и не покидать таверну. Поняли?

– Знаешь, Дэвид, – ответила Мари, сидя на сосновой скамье, строгая и колючая, – я хочу сказать тебе кое-что. Мо и Алекс – такие же члены нашей семьи, как и дети, потому я скажу это при них. Мы все, каждый из нас, поддерживаем тебя так или иначе, потому что знаем, через какие ужасы ты прошел. Но ты не можешь и не будешь указывать нам, что делать, будто мы низшие существа в твоем царственном присутствии. Ты это понял?

– Превосходно, леди. Тогда, может, вам лучше вернуться в Штаты, чтобы не смущаться моим царственным присутствием? – Джейсон Борн поднялся из-за стола, оттолкнув стул назад. – Завтра будет трудный день, и я бы хотел выспаться – последнее время мне это не удавалось, – и кое-кто, кому мы все в подметки не годимся, однажды сказал мне, что отдых – это оружие. Я в это верю… Я буду ждать в машине две минуты. Выбор за тобой. Уверен, Алекс сможет вывезти тебя из Франции.

– Ублюдок, – прошептала Мари.

– Хотя бы и так, – сказал Хамелеон, уходя прочь.

– Иди за ним, – быстро обронил Панов. – Ты знаешь, что происходит.

– Я не могу с этим справиться, Мо!

– И не справляйся. Просто будь с ним. Ты единственная нить, что у него есть. Тебе даже не обязательно говорить, просто будь рядом. С ним.

– Он снова киллер.

– Он не причинит тебе вреда.

– Конечно, нет, я знаю.

– Тогда обеспечь ему эту нить к Дэвиду Веббу. Ты должна быть с ним, Мари.

– О боже, я так его люблю! – воскликнула женщина, вскочила на ноги и побежала за своим мужем – и в то же время не ее мужем.

– Это был верный совет, Мо? – спросил Конклин.

– Не знаю, Алекс. Я просто думаю, ему не стоит оставаться наедине с его кошмарами. Никому не стоит. Это не психиатрия, а просто здравый смысл.

– Знаешь, иногда ты говоришь, как настоящий доктор.

Алжирский район Парижа расположен между десятым и одиннадцатым округами, три квартала, где все дома – парижские, а звуки и запахи – арабские. Длинный черный лимузин с золоченой церковной символикой на дверях въехал в этот этнический анклав. Он остановился у обитого деревом трехэтажного дома, старый священник вышел из машины и подошел к двери. Выбрав имя из списка у двери, он нажал на кнопку, и со второго этажа донесся звонок.

– Да? – спросил по-французски металлический голос из примитивного домофона.

– Я посланник Американского посольства, – ответил посетитель в монашеском одеянии на не очень верном грамматически французском, что свойственно американцам. – Я не могу оставить машину, но у нас