– Так как же?
– А мы летаем и без метлы, – объяснила она словоохотливо. – Метла – это признак ведьмы. Как вон ты всегда таскаешься с мечом. Есть ведьмы, что летают в ступах. Это старшие ведьмы. Есть такие, что на свиньях, быках, петухах, спящих человеках, – это великие ведьмы.
Глаза заблестели, я ощутил, что, несмотря на добровольное одиночество, наверняка скучает иногда, только иногда по людям и хотела бы поболтать в свое удовольствие.
– А есть, наверное, – сказал я мечтательно, – еще и величайшие…
– Есть, – согласилась она. – Но и над ними есть… Да что мы тут стоим? Заходи, гостем будешь, чаем угощу. И друзей своих зови, я в лесу не делаю различий.
Избушка присела, слегка наклонившись вперед, так что порог двери коснулся земли. Ведьма вошла первой, я перешагнул порог, с трудом чуть прошел по наклонному в мою сторону полу, сзади захлопали крылья ворона, волк вскочил балеруньим прыжком, и тут избушка выровнялась, меня по инерции швырнуло на противоположную стену. Еще чуть правее, вылетел бы в окно, а это чревато боком, как так избушка одновременно поднялась. А ноги у нее даже не куриные, а какие-то цаплины или фламинговы.
– Хорошо иметь домик в деревне, – сказал я, чтобы подольститься к хозяйке. – Хуже, когда домик… Нет, еще лучше – иметь домик в лесу.
Ведьма удивилась:
– Чего это?
– Чистый воздух, – сказал я, – единение с природой. Подальше от вонючего города с его нечистотами, вонью кожевенных цехов, помоями под окнами, смрадом отхожих ям… Бр-р-р-р!
Она улыбалась, донельзя довольная. Похоже, я один говорю ей такое. К счастью, читать мысли не умеет, ведь как ни хорошо иметь домик в деревне, но лучше – небоскреб в мегаполисе. Или хотя бы элитную квартиру в районе Нового Арбата.
Ворон сел к филину, негромко толковали на своем языке. Волк лег у порога и прикинулся спящим. Ведьма повела ладонью над столом, там мгновенно возникли на грубых деревянных тарелках обжаренные птичьи тушки. Ноздри задрожали от упоительного запаха, пальцы сами по себе задвигались, представляя, как хватают и засовывают в пасть это все великолепие.
– Прости, – сказала ведьма, – хлеба нет. Я могу пользоваться только тем, что в пределах мили.
– В задницу этот хлеб, – ответил я ликующе, опомнился, сказал быстро: – Простите, матушка. В хлебе канцерогены, пусть жрут городские, подавятся, а нам и этого мяска хватит! О, даже с травами?
– Здесь и лечебные, – пояснила она словоохотливо, – и дающие силы, и разжигающие аппетит. А эти для запаха, эти вот для аромата…
Я слушал краем уха, хватал и жрал в три горла. Я знал, что проголодался, но не думал, что до такой степени. Ведьма наблюдала с хитрой усмешкой, сама ела мало, шаталовка, я видел по ее лицу, что если себя ограничивает в еде, то все еще любит угощать других. А на человека, который жрет в три горла, хозяйке смотреть всегда приятно. Если она, конечно, не стеснена в средствах.
– И что тебя заставило идти через этот лес? – спросила она. – Здесь неспокойно, очень неспокойно.
– Разбойники?
Она отмахнулась:
– Какие разбойники, когда грабить некого? Но зверья дикого хватает. Особенно такого, что просто не ведаешь, откуда и взялось…
Я вытер рот, сказал честно:
– Один оракул открыл секрет, где находится смерть, точнее, жизнь Властелина Тьмы. Я хочу добраться до этого острова… это на острове, а там уж как-нибудь сумею, надеюсь суметь. Хотя и там немалая охрана, честно говоря. Но кто-то должен остановить мерзавца! Я, конечно же, предпочел бы, чтобы это сделал кто- то другой, я из такого мира, где все стремятся не быть героями, где быть героем – это быть придурком, где выживают только те, кто всегда готов… эх, не стану так о своем мире, но все-таки я здесь, и я постараюсь добраться до ублюдка и разбить или разломать его жизнь.
Поев, я готов долго вот так о своей великой скромности и чувстве внутреннего долга, что толкает меня, такого тихого и мечтательного поэта, на совершение беспримерных подвигов, но ведьма кивнула, произнесла со странным оттенком:
– Да, ты из очень странного мира… Довольно мерзкое место, верно?
Я кивнул, вскинул голову. Ворон и филин все еще совещаются. Волк спит, уже не притворяясь. Ведьма аккуратно обглодала косточку.
– Есть у меня такая вещица, – проговорила она в раздумье. – Не знаю, еще годна ли на что, сколько веков лежит в моем сундуке. Я никогда не воспользуюсь, она годится только на море, а я из этого леса ни ногой… Я даже степи не выношу, а уж море… гадость какая!..
Я с волнением наблюдал, как она поднялась, снова удивила легкость движений, жилистая бабка, встает без кряхтенья, руками о лавку не опирается, за стены не держится, хотя проговорилась насчет веков, это уже не по Брэггу, это бери выше, подошла к сундуку. Я думал, скажет какое-то заклятие, но она одной рукой ухватила крышку, приподняла и, перегнувшись, шарила там. Слышно, как звенит то металлом, то керамикой, то стеклом, иногда и деревянный стук, словно падают шары в кегельбане, я некстати вспомнил такой же сундук в одной церкви в Баварии, там при бракосочетании невеста должна вот так же одной рукой поднять крышку, а другой пошарить внутри. Если невеста не сможет, то жених даже в этот момент может отказаться от брака, и по всем законам будет прав: не нужна слабая жена в хозяйстве, не нужно плодить слабых детей, что все равно умрут от болезней.
– Вот она, – с торжеством произнесла старуха в сундук, выпрямилась, глаза горят торжеством, кровь даже не прилила к лицу, крепкая старуха, здоровое сердце. – Я уж думала, совсем затерялась!
На ее ладони блестела лаком крохотная деревянная ящерица. Фигурка вырезана настолько искусно, что,
