— Кассация! — воскликнул Петров.
— На войне только одна кассация, — сказал Ивнев. — Куропаткин!
— Что такое? — подошел Нилов. — Семерых человек? Тише, идет Горшенин, Еще весь лазарет соберется.
— Я еду к Куропаткину. Доктор Нилов, если я не вернусь вовремя…
— Это уж, знаете, переходит всякие границы! — сказал Горшенин.
— А что вы хотите? — крикнул Нилов. — Все по головке вас гладить?
— Оставь, — отяжелевшим голосом произнес Петров. — Да, это трагедия!
— Ты все преувеличиваешь! — пожал плечами Нилов. — Мы же на театре военных действий.
— Ну-ну, — сурово оборвал Петров, — я врач и человек, никакими театрами я не оправдываю гнусностей.
Алешенька Львович сел в двуколку рядом с Ниной, Васильев тронул коня, двуколка покатилась с холма туда, в долину, просторную, залитую солнцем, с далеким зеркальным блеском Хуньхэ.
Верховой конь Ивнева, привязанный к двуколке, бежал тряской рысью, недовольно вскидывая головой.
— Со мной он не хочет разговаривать, может быть, потому, что я подал сегодня рапорт. Прошу о назначении в полевую роту.
— Со мной он будет разговаривать!
Странное спокойствие охватило Нину. Спокойствие от сознания, что нельзя растеряться, взволноваться, что от каждого ее шага зависит жизнь Николая. Не было у нее здесь ни отца, ни матери, ни знакомых; у Николая, кроме нее, тоже никого. Она не знала еще, как будет действовать, но знала: живая, она не допустит его казни.
— Главное, времени мало, — говорил Алешенька. — Военные суды тем плохи, что они торопятся с исполнением своих приговоров. Я виделся с членом суда Веселовским. Он говорит: единственный путь — убедить Куропаткина.
Васильев гнал коня. Кованые колеса трещали и звенели, и вся двуколка звенела. Васильев обгонял подводы, телеги, арбы, сворачивал с дороги, проносился над кручами.
«Подать телеграмму на имя государя, телеграмму отцу Николая… Должны задержать исполнение приговора… Коля, мой Коля!..»
— Где этот Чансаматунь, Алешенька Львович?
— За Мукденом. Надо пересечь ветку на Фушунь.
— Куропаткин сегодня никуда не уезжает?
— Он сейчас вообще никуда не выезжает.
«Заехать на телеграф? Такие телеграммы должны принять вне очереди».
Она точно ждала этого великого несчастья. Все время, с самого отъезда Николая из Владивостока, ее не оставляло беспокойство. Не оттого беспокойство, что человек на войне, а оттого, что счастье ее с ним так велико, что оно не может осуществиться.
В Мукдене заехали на телеграф. Телеграф помещался около станции, в деревянном барачке. У барачка, у коновязи, стояли казачьи кони, толпились казаки-ординарцы.
Адъютанта главнокомандующего поручика Ивнева на телеграфе знали хорошо, начальник телеграфа капитан Полторацкий пропустил его и Нину к себе в контору и, не предполагая, что привело их на телеграф, сейчас же заговорил с поручиком о своих телеграфных делах, жалуясь, что связь вчера ночью опять была прервана, что опять где-то за Харбином хунхузы перерезали провода и что если бодунеские и фулярдинские летучие конные отряды, действующие в Монголии, не проявят большего искусства, то телеграфная связь с Иркутском может быть совершенно прервана.
«Неужели судьба?» — подумала Нина.
— Что, много хунхузов? — спросил Алешенька.
— Много! И отлично вооружены японцами.
Нина написала две телеграммы.
— Пожалуйста, вне очереди!
— Хорошо, конечно, — сказал капитан, не читая их и кладя на большой желтый ящик.
Нина хотела сказать: «Прочтите!» Но потом подумала: «Лучше уж так… да и времени нет…»
— Вы уж, пожалуйста, не задерживайте, — попросил и Алешенька.
Капитан Полторацкий после отъезда гостей прочел телеграммы.
Долго держал их в руках, долго рассматривал почерк, адреса…
Потом позвонил в Главную квартиру.
— Нечего и думать отправлять эти телеграммы, — сказал Сахаров. — Барышня хочет поднять скандал на всю Россию!
Полторацкий разорвал телеграммы и бросил клочки в печь.
… Переехали фушуньскую ветку. Со стороны Фушуня шел паровоз с пятью вагонами, на переезде стоял солдат железнодорожного батальона с флажками в руке, с винтовкой за плечами. Он дал сигнал Васильеву обождать. Нина подумала: ждать три минуты! Васильев, должно быть, угадал ее мысль, что-то пробормотал и погнал коней прямо на сигнальщика, — тот отскочил, двуколка промчалась перед самым паровозом.
Сейчас же за переездом Нина увидела деревья, окружавшие Чансаматунь. Обогнали генерала, в сопровождении двух офицеров направлявшегося в Главную квартиру.
— Мищенко! — назвал генерала Алешенька.
Деревня была полна штабных. Здесь квартировали и сюда приезжали самые высокие и чиновные люди армии. Офицеры Генерального штаба со своими отличительными знаками встречались здесь чаще, чем в Петербурге.
Васильев остановился у колодца, неподалеку от квартиры Куропаткина.
— Я доложу о вас так: дочь подполковника Нефедова по личному делу!
Алешенька ушел. Нина осталась во дворике, разглядывая глиняные стены фанзы, ее черепичную крышу, чернявого горбоносого прапорщика, который вышел из дверей и внимательно смотрел на приехавшую сестру милосердия.
Сейчас она ни о чем не думала, даже о том, как будет говорить с Куропаткиным.
— Примет! — сообщил Алешенька. И она прошла за ним в комнату, обтянутую зеленым в золотую горошинку фуляром. Ожидавшие приема офицеры курили и разговаривали у окна.
Нина села у дверей. Белобрысый полный полковник говорил, поглядывая на гостью:
— Пробовал бить фазана из мелкокалиберки. В дробовике нет искусства. Целую горсть как вкатишь!
— А Сологуб из двух стволов палит, и только листья летят.
— На кабанов бы!
— Да, на кабанов…
Нина перестала слышать их. В каком невероятном мире существовали эти господа!
— Пожалуйста! — пригласил Алешенька.
Куропаткин стоял перед столом. Невысокий, с дряблым, некрасивым лицом. Она взглянула ему в глаза, маленькие, под густыми бровями. Он показался ей усталым, добрым, и в эту минуту она даже не поняла, как мог он не воспрепятствовать такому ужасному приговору суда.
— Здравствуйте, дочь подполковника Нефедова! — Главнокомандующий протянул ей руку.
И то, что он протянул ей руку, подтвердило ее чувство, что перед ней добрый, усталый человек.
— Ваше высокопревосходительство! — воскликнула она дрогнувшим голосом, совершенно уверенная, что сейчас Куропаткин сделает все, что должен сделать добрый, хороший человек. — Ваше высокопревосходительство, справедливости и милости!
И жадно смотрела в его глаза, над которыми вдруг сдвинулись брови.
— О ком и о чем, сестра Нефедова?
— Я прошу о жизни! — Сердце ее заколотилось, она с трудом выговаривала слова. — Это такие люди, ваше высокопревосходительство, это такие храбрые офицеры, их так любят товарищи и солдаты, что разве мыслимо для них то, к чему приговорил их суд?!
