Куропаткин смотрел исподлобья на стоявшую перед ним девушку. Глаза ее, трепещущие от тревоги, были так светлы и прекрасны, что все остальное рядом с ними казалось ничтожным. Куропаткин еще больше нахмурился.
— Офицеры выбрали вас своим адвокатом, милая сестра? Вы просите о милости и справедливости?
Он прошелся по комнате.
Нина облизала пересохшие губы и повторила:
— Милости и справедливости, ваше высокопревосходительство!
— Вот передо мной стоит дочь подполковника Нефедова. Она в восторге оттого, что два знакомых ей поручика смелы и их любят товарищи и солдаты. А вы разве не знаете, что их не за это отдали под суд?
Он сел в кресло, уперся затылком в спинку.
— Вы думаете, что я утвердил приговор по недоразумению или по жестокости? Я утвердил его потому, что я русский человек, русский дворянин и русский офицер!
— Ваше высокопревосходительство!
— Вы понимаете, что люди, за которых вы просите, неверны России? А России, как никогда, нужны преданность и единство. Разве отец ваш не наставлял вас в этом? Разве он не говорил вам, что России грозят испытания? Вы думаете, что эта война — самое большое испытание, выпавшее на нашу долю? Я скажу вам: эта война, на которой льется много крови, пустяки по сравнению с тем, что нас ждет.
Молодая девушка, по-прежнему прямо стоявшая перед ним в своем скромном сером платье, в ослепительно белом фартуке с красным крестом на груди, точно старела на его глазах.
— Меня упрекали и продолжают упрекать в невнимании к Дальнему Востоку. А почему я невнимателен?
Потому, что не здесь нас ждут испытания и не здесь разрешится наша судьба. На Западе, милая сестрица! Страшное столкновение ждет нас на Западе. Там заново будет решаться судьба России. Будто не было ни Грюнвальда, ни Полтавы, ни Бородина. А молодые люди, молодые офицеры преступно развлекаются. Они не хотят видеть, как движется история, как приближаются события, которые сметут нас, если мы не будем готовы. Ваши милые офицеры ведут преступную, возмутительную пропаганду, мужику вбивают в голову какие-то его права на его мужичье счастье. И ради этого мужичьего счастья готовы уничтожить и престол и отечество. Вы за них просите, а как должен поступать человек, который обстоятельствами призван отвечать за судьбы России? Разве я имею право миловать? И разве не справедливо освобождать Россию от тех, кто может принести ей непоправимое несчастье?
— Ваше высокопревосходительство! Ведь они жизнь отдают за Россию!
— Вы ничего из моих слов не поняли, милая барышня! — Куропаткин встал.
— Вы говорили с ними? Ваше высокопревосходительство, милуют даже преступников, — а ведь тут ни в чем не повинные офицеры, ваши товарищи… и солдаты.
Мысли у нее путались, слова бессвязно приходили на ум.
— До свиданья, — сказал Куропаткин. — Очень жаль! Не могу. Уважаю ваше женское сердце, но не могу.
Нина вышла за дверь. Горбоносый прапорщик смотрел на нее, но она не видела его.
— Я так и знал, — сказал Алешенька, вырывая ее из оцепенения. — Прочь, прочь отсюда. Больше я не останусь здесь ни одного часу.
Нина поехала в суд, нашла Веселовского. Веселовский одобрил посылку телеграммы, но советовал действовать немедленно здесь. Кого из генералов она знает? Линевича? Но Линевич в Хабаровске. Мищенку? С ним отец ее воевал в Китае? Мищенко — отлично! Ему поручено все то, что связано с приведением приговора в исполнение.
— Князь Орбелиани взбешен расправой Куропаткина с его терско-кубанцами. Прислал рапорт. Это вода на вашу мельницу. Ищите Мищенку!..
Нина нашла Мищенку в крайней полуразрушенной фанзе. Здесь, в разведывательном отделе, Мищенко сейчас обедал. На столике дымилась суповая миска, на стене висело длинное русское расшитое полотенце.
— Мне нужно генерала Мищенку.
— Я, я, — сказал один из трех обедавших, вытирая губы салфеткой, встал, щелкнул шпорами.
Он был среднего роста, в сюртуке, с шашкой через плечо. Нина увидела приятное, правильное лицо с большим открытым лбом, серыми пристальными глазами и седеющими усами.
— Павел Иванович, я дочь подполковника Нефедова.
— Нефедова! — закричал Мищенко, беря ее за руки и тряся их. — Дочь Нефедова в армии, сестрой? Молодчина! Давно?
Он смотрел на девушку и любовался ею.
— Под Аньшаньчжанем с вашим батюшкой… Понимаете, господа, — повернулся он к офицерам, которые, повязавшись салфетками, продолжали обед, — тогда мы умели маневрировать. Тогда мы устроили такой искусный маневр, что солдаты дзянь-дзюня побежали без оглядки, без единого выстрела, и мы вышли на равнину Шахэ, той самой злополучной Шахэ… У Цзинь Чана, мукденского губернатора, было тридцать тысяч солдат, — тридцать тысяч, обученных немецкими инструкторами, вооруженных великолепными крупповскими пушками, скорострелками Максима, всякими маузерами и манлихерами, а нас горсточка! Между прочим, у меня в отряде был семидесятилетний черногорец Пламенец, дома? строил в Порт-Артуре, знаменитую Пушкинскую школу построил, а как началась война — пошел в отряд. «Не могу иначе, говорит, русские братья воюют. Я — славянин!» И как воевал! Два «георгия» навоевал. Обедаете с нами, сестра Нефедова?
— У меня дело… у меня… с моим женихом вот что…
Нина стала рассказывать.
— Так Логунов ваш жених? Вы только что были у Куропаткина. Не соглашается? Я тоже был у него. Да, упрям, но уломаем…
Мищенко взял ее за руки, подвел к стулу, усадил.
Нине хотелось и зарыдать и засмеяться.
— Ведь это какие офицеры, Павел Иванович! — Она стала торопливо рассказывать о подвигах Логунова и Топорнина.
Она не видела никого, кроме Мищенки. Денщик принес второе, а она все ела суп и не знала и не чувствовала, что ест. Она рассказывала и рассказывала.
— А что же отец? Все на Русском острове? Там хорошо, даже дикие лошади водятся?
Нина точно плавала в разреженном пространстве. Все в ней трепетало от страшного напряжения и ужаса, и вместе с тем участливость Мищенки и его убеждение, что смертная казнь будет отменена, как-то расслабляли ее.
Кончая обед, Мищенко посмотрел на Нину, на ее тарелку, покачал головой и отправился к главнокомандующему.
— Вы опять по тому же делу? — спросил Куропаткин.
— Алексей Николаевич! Ваше высокопревосходительство!
— Ну-с, что еще?
Куропаткин сидел на своем месте за столом, обложенный бумагами и бумажками разных форматов.
— Алексей Николаевич, Орбелиани прав. Нанялись воевать на шесть месяцев, шесть месяцев отвоевали. По-русски не понимают, воинских обязанностей никто им не объяснил, нет у нас офицеров, говорящих по-горски. За что же расстреливать! Ну, взгреть так, чтобы небо им с овчинку показалось.
Куропаткин взял красный карандаш, нахмурился и подчеркнул строчку в лежавшей перед ним бумаге…
— Ведь вас же солдаты любят, — сказал Мищенко.
Куропаткин кашлянул.
— Этим дорожить надо, Алексей Николаевич; простите, говорю грубо, по-солдатски. Ведь что будет… Ну, расстрелял, а за что, спросят? За то, что домой ушли. А ведь каждому домой хочется.
