пойдут они на корм даунам. Да еще и нам жить не дают. Охотники! Волки!
Кабан выдаёт какое-то замысловатое ругательство, сплошь состоящее из урезанных и искаженных наречий. Сплюнув, он продолжает:
—Вот, скажи, Иван. За что они нас так? Мы же никому не мешаем.
—Не Иван, а Андрей. Ну, хотя бы за то, что вы грабите фермы…
—Хурта гаспа! Нет, Иван! Им не свинины жалко. Их жаба ест, что мы не хотим жить как они. Не хотим лизать у альтов под хвостом, чтобы купить себе несколько лишних лет жизни.
Как он сказал? Несколько лишних лет жизни? Время побери! Только сейчас до меня доходит, что в городе я не видел ни одного человека старше сорока пяти — пятидесяти лет.
—Но ведь и вы долго не живёте.
—Плевать! Мы за жизнь не цепляемся. Пусть мы и живём мало, зато живём так, как хотим. И никто нам не указ.
—Кабан! Пока ты с ним болтаешь, нас волки обойдут!
—Ну, Сверчок, ты меня достал!
Кабан оборачивается и вскидывает автомат. Трещит короткая очередь. Вышедший из толпы рэфов лысый человек в мешковине и высоких ярко-зелёных сапогах валится на землю, обливаясь кровью. Метко стреляет Кабан. Остальные рэфы смотрят на убитого Сверчка безучастно. Только один из них сбрасывает истрёпанные опорки и начинает стаскивать с убитого сапоги. Сапоги новые. Не иначе как дня два назад Сверчок сам снял их с убитого «волка».
—А может быть, он прав? — задумчиво говорит Кабан. — Пока ты мне глаза отводишь, нас обкладывают.
—Дурак ты, Кабан. Загнал людей в ловушку. Чтобы отсюда выбраться,
