пленку со шрифтами от малого кегля до великого, а монтажница 'Губернской правды' вырезает ножницами понравившиеся буквы и составляет заголовки на свой вкус.
- Видите ли, Ольга Робертовна, - обратился к ней сам-Артур. У него по ошибке вместо Ольга Робертовна чуть не вырвалось - пятачок. Видите ли, пятачок. - Видите ли, Ольга Робертовна, в памяти компьютера сидит миллион шрифтов и кеглей. Чтобы их выгнать вам напоказ, нужно сидеть месяц. Само по себе это занятие из серии бестолковых.
- Ну, тогда я пошла, - откланялась Ужакова..
- Идите, Ольга Робертовна, - сказал ей на прощание Варшавский, добитый бесповоротной тоской по прошлому.
Никакого родственного скрещивания с 'Губернской правдой' не получилось. Компьютерная верстка была освистана и опущена, как поц.
- Следует отметить, что инбридинг идет тяжело, - признался Артамонов. Реакция пациентов неадекватная. Явная клиника.
- Я шкурой чувствовал, что не поймут, - признался Варшавский.
- Один процент интеллигенции, - потряс словарем Прорехов. - Это тебе не хухры-мухры.
- Н-да, налицо полное неотражение действительности, - сказал Артамонов. - Асбест Валерианович путает 'раковые шейки' с раком шейки матки.
- Бардак, как в коммандитном товариществе! - подытожил диалог Прорехов. - Придется делать над аэродромом еще один круг.
Газета 'Сестра' в 'ренталловских' планах захвата не значилась. Обе ее редактрисы - идеолог издания госпожа Изнанкина и суррогатная мать госпожа Флегманова - пришли на поклон сами и незвано. Они прознали, что по городу рыщут частные издатели, скупающие на корню все СМИ, и в первую очередь те, которые дышат на ладан.
Редактрисы пробились в офис 'Ренталла', как два нарыва, объединенные одним мозолистым телом.
- Спасите нас! - выпалили они прямо с порога и строго предупредили: Если вы не приберете 'Сестру' к рукам, нас надолго не хватит!
- Здесь вам не тут, - сбил им пыл Прорехов.
- Здесь не хоспис, - пояснил Артамонов.
- Неужели мы так сильно смахиваем на погост, что именно сюда, к нам, вы пришли умирать? - спросил Прорехов и уселся поудобнее выслушивать ответ.
Обе дамы имели форму восточных полушарий и топорщились не стыкующимися частями. Как лбами, упирались они друг в друга Африками, рассеченными нулевым меридианом, а с обратной стороны кололи себя в зады иззубренными островами Фиджи. Будучи равноправными хозяйками общественной газеты, Изнанкина и Флегманова безбожно воевали меж собой на страницах. Ведомственные читатели, которым приходилось просматривать 'Сестру' по нужде, советовали перед употреблением разрезать газету пополам - иначе текст не познать. Отчасти поэтому цельная 'Сестра' не имела никаких перспектив. Проблемы, которые в разной мере мучили повзрослевших за работой редактрис, вообще не трогали остальных женщин региона.
При ознакомительном контакте с Изнанкиной и Флегмой - так Флегманову звали близкие - дальше обмена мнениями на бытовую тематику у 'Ренталла' дело не пошло.
- Посулов давать не будем, - сказал в результате Артамонов. - Покупать вашу редакцию нам нет мотива. Вы не стоите ни гроша. У вас нет ни помещений, ничего.
- Зато есть торговая марка! - не постеснялась Изнанкина.
- Она не раскручена, - сказал Прорехов. - С ней придется работать, как с нулевой.
- И еще есть мы! - воззвала Флегма.
- Вас уже не раскрутить, - справедливо отметил Артамонов.
- Неужели с нас вообще ничего нельзя заполучить? - спросила Изнанкина.
- Разве что шанс изрядно потратиться, - сказал Варшавский.
Через некоторое время вышел в свет поминальный номер 'Сестры', и больше женские краски в регионе никто не сгущал. Молодые издатели были у редактрис последней надеждой.
Прекрасная половина области легко пережила крах феминистской газеты, хотя во время переговоров обе барышни - кормило и забрало 'Сестры' убедительно доказывали, что если единственное в городе женское издание не спасти, то все дамы региона запутаются в жизни, побросают семьи, станут поголовно лесбиянками, уйдут в монастыри, поотпускают усы и баки, переполнят дома терпимости, попадут в женские колонии, поскольку, кроме как на страницах 'Сестры', им больше негде познакомиться с партнером, поделиться своими переживаниями, достижениями, мужьями, счастьем, муками и адюльтером.
Изнанкиной и Флегмановой пришлось пойти работать в заводские многотиражки.
Следующим за партийной газетой шло комсомольско-молодежное издание 'Смена'.
Затея Варшавского выйти на нее с офертой по телефону провалилась главный редактор без распальцовки ничего не понял. Кое-как сговорились насчет того, что редактор устроит ознакомительный прием, после которого будут проведены деловые переговоры в несколько раутов.
'Смена' была изданием, которое открыто заигрывало с демократией. Сотрудники газеты ютились в подвале явно не от жиру. Помещение редакции старинный флигелек - сдавалось 'Товариществу трезвенников' - аббревиатура 'ТТ' - с целью иметь хоть какие-то деньги. По численности общество непития превосходило редакцию. Зашитые амбалы из товарищества под началом председателя общества Завязьева и под надзором наркологов сутками играли в 'Монополию'. Напряжение их ломки явно передавалось работникам редакции, которые не выдерживали мучений соседей и ежедневно срывались вместо них. Плату за аренду редакционных помещений трезвенники вносили нерегулярно, поэтому 'Смена' выходила с такой периодичностью, с какой у иных читателей возникала потребность устелить бумагой мусорное ведро, поскольку целлофановых пакетов для этих целей в обиходе населения пока что не имелось.
Суровые будни 'молодежки' отслеживал подстриженный в скобку главный редактор Фаддей по прозванию Одноклассник. Он всюду опирался на своих однокашников. Дальше этого круга он соваться боялся. Он не мог находиться и что-либо делать в чужой среде. И тем более не мог создавать новую среду. Он занимался своего рода духовным инцестом.
При Фаддее газета 'Смена' превратилась из органа в эротический дайджест. Все номера газеты открывались одним и тем же маргинальным коллажом: обезображенное высокой печатью голое черно- белое человеческое тело, подпертое обломком городского пейзажа. Натура для обложки заимствовалась из западных журналов, а текстура была самопальной - сочинял ее сам Фаддей. Слова из него выскакивали, как из комментаторской кабины, озабоченно и с комсомольским задором. Они сразу вступали в противоречие со всем остальным на полосе, отчего потребительский спрос на газету устремлялся к нулю.
Фаддей принял делегацию частных издателей сдержанно, улыбнувшись одними коренными зубами. Гости успели заметить, что он предпочитал металлокерамику. При разговоре он имел привычку зажимать нос средним и указательным пальцами. Получалась сизая фига. Угнувшись и ведя разговор себе под мышку, Фаддей думал, что собеседник не видит фиги. Но собеседник как раз ее одну и видел. От вечной зажатости нос Фаддея стал походить на чернослив.
- Наслышан про вас, премного наслышан! - начал Фаддей. - Ходят по городу трое молодых людей и скупают газеты.
- Уже четверо, - поправил Прорехов. - К нам вчера подъехал Макарон. Но он отсыпается с собакой.
- С собакой? - напрягся Фаддей.
- Да, - сказал Артамонов. - Он подтянется чуть позже.
Количество олигархов сбило Фаддея с толку.
- 'Ренталл', насколько я помню, - попытался он прийти в себя и, чтобы показать осведомленность в языках, сделал вольный перевод идиомы 'Rent all'. - Арендуем все! Я правильно понял? И что же вы хотите взять в аренду у нас?
- Нет, вы нас неверно поняли, - поправил его Артамонов. - 'Ренталл' переводится как 'все схвачено'.
- И тем не менее премного наслышан...
- Нет, это мы о вас премного наслышаны! - перешел в наступление Артамонов. - Ссорятся с учредителями, остаются без денег, а жить хочется...
- Гм... - откашлялся Фаддей.
