и насрать на него, на этот орден, я бы сейчас, пожалуй, и носить его не стала – высокую награду за кровавую бойню, устроенную преступным режимом… Разве в этом было дело? Разве Матвей погиб ради ордена? А ради чего вообще погиб Матвей и еще почти пятнадцать тысяч человек? Ради чего?..
Долго искала я по всем универмагам и валюткам Москвы подходящую краску, чтобы замазать седые пряди на этой бесстыдно рыжей шевелюре…
А над Тверской, тогда еще улицей Горького, кружились легкие пушистые снежинки, в витринах сверкали серебряные елки и разноцветные шарики, жратвы в обычных магазинах, как всегда не было, но оптимистичные 'совки' получали на предприятиях праздничные заказы с сухой колбасой, икрой и красной рыбой, и торжественно готовились к встрече очередного, совсем не нового Нового Года. Правда уже прозвучало с самой высокой трибуны слово 'перестройка', еще не всем понятное, но кто-то уже действительно ждал нового, чувствовал это новое, предвидел. Вот только у нас в Афгане никакой перестройки не было, и Горбачев нам казался просто очередным черненкой.
Это строчка из стихотворения Ясеня. Как-нибудь я прочту его тебе. Сейчас? Ну, хорошо, только чуть попозже, ладно? Сначала дорасскажу эту печальную историю. Ведь тогда еще не было в моей жизни никакого Ясеня, просто мое настроение в том декабре уж слишком было созвучно его настроению за два года до этого, когда он и написал свое 'Новогоднее-84'…
Деньги кончались быстро. Тем более, что я привыкла тратить их широко. Костя был в Японии. Виталий Иваныч с работой помочь отказался. Квартировалась я у Машкиного брата, и он мне прямо сказал, что в феврале, самое позднее в марте – от ворот поворот. Словом, жила я, как на вокзале, с той лишь разницей, что у меня даже чемоданов не было и билетов, и куда ехать я не представляла. Полная неопределенность. При наличии одной профессии (медсестра) и двух званий (старший сержант и мастер спорта международного класса). Да, еще английский язык (с примесью немецкого, дари и пушту) и черный пояс карате. Но это уже вообще не пришей кобыле хвост. И куда же я пошла со всем этим, как ты думаешь? Догадаться нетрудно. Ведь главная цель оставалась прежней – найти Машкиного убийцу.
Я пошла в КГБ. Прямо на Лубянку. Точнее, на Кузнецкий мост, туда, где принимали круглосуточно, туда, где каждый советский человек мог реализовать свое главное и священное право – право на донос. Владимира Резуна, то бишь Виктора Суворова я тогда еще не читала (его тогда еще никто не читал в этой стране) и не знала, что попроситься на работу в КГБ очень просто, а поступить туда с улицы практически невозможно. Выслушали меня внимательно, потом тщательно проверили все сведения, вызвали еще раз, подивились на мою невиданную судьбу, за что сажать – не придумали и психически больной не сочли, слава Богу. Но от помощи вежливо отказались. И я почувствовала: не потому, что вообще не берут они с улицы, а потому, что чутье у них на врагов. Поняли, гады, что хочу пролезть в их логово не во имя безопасности социалистического отечества, а во имя своих, тайных и совсем не разделяемых ими целей. Почуяли это и отстранили меня, не грубо, но твердо. И только один майор, прощаясь, объяснил доверительно и ласково:
– Ах, наивная вы девушка, да разве так нужно приходить в нашу организацию! Подумайте, если вы действительно хотите здесь работать. Есть другой, гораздо более надежный способ для таких, как вы. Потолкайтесь как-нибудь вечерком на пятачке между 'Националем' и 'Интуристом', поговорите с тамошними девочками, они вам все расскажут. Желаю удачи.
Я даже не сразу поняла, о чем это он. А когда поняла, оскорбилась ужасно. Но только в первый момент. Потом догадалась, что он говорил не в шутку. Потом решила, что это даже забавно. И наконец поняла, что приду туда обязательно, на этот обозначенный майором пятачок. Приду, потому что, для одинокой брошенной всеми девчонки, отставной спортсменки международного класса, фронтовой сестрички, профессиональной убийцы и верной подруги, поклявшейся отомстить, другого пути просто нет. Профессия вербованной валютной проститутки казалась не более чем изящным дополнением к моей безумной биографии. И было так.
– Папаша, ты меня узнаешь?
– Нет, доченька, иди домой, пожалуйста.
– А если повнимательнее взглянуть, папаша. Ты телевизор-то смотрел в последнее время?
'Папаша' подходит к черной 'волге' с соответствующим очень крутым номером, около него тусуется мальчик в сером плаще поперек себя шире, за рулем скучает водила в звании не ниже капитана судя по возрасту. 'Папаша' смотрит на меня еще раз и вдруг широко улыбается.
– Ты эта… Лозова, что ли?
– Так точно, товарищ полковник, извините если ошиблась! Не желаете ли провести вечер со знаменитой фигуристкой?
– Садись, фигуристка, у меня сегодня настроение хорошее. Поехали.
– Господин, можно вас на минутку, – теперь я говорю по-немецки, с акцентом, но весьма сносно, – вы были когда-нибудь в Дортмунде? Да? А три года назад? Ах, вы даже посещаете турниры по фигурному катанию. Тогда вы наверняка должны меня помнить.
Конечно, он не помнит меня, козел, но воспоминание о Дортмунде и мое спортивное прошлое добавляет романтики в наше знакомство. Романтики и полсотни марок.
– Лозова! – окликает меня кто-то.
Я оборачиваюсь равнодушно.
– Ты что, не Лозова?
– Нет, я – Лозова.
– Тогда какого хрена ты тут делаешь?
– Деньги зарабатываю.
– Ты что, с ума сошла?!
На нем дорогой плащ, в руках шикарный импортный дипломат, виски седые, вокруг глаз морщинки. Я его не узнаю. И хамлю:
– А ты кто такой?!
– А это важно? – парирует он с достоинством. – Я из Спорткомитета.
