Поэзия английского романтизма XIX века

Молчит просторный тронный зал,
И двор порос травой:
В чертогах Тары[244] отзвучал
Дух музыки живой.
Так спит гордыня прежних дней,
Умчалась слава прочь, —
И арфы звук, что всех нежней,
Не оглашает ночь.

Напевы воинов и дам
В руинах не слышны, —
Но иногда витает там
Звук лопнувшей струны:
Как будто Вольность, не воспев,
Отпев свои права,
Спешит сказать, сквозь боль и гнев,
Что все еще жива!

Хоть в слезах я глядела на Эрин вдали Перевод А. Голембы

[245]

Хоть в слезах я глядела на Эрин вдали,
Звуки арфы твоей в мою душу вошли,
А спешил ты в изгнанье мне душу пленить,
Чтоб родную Ирландию мне возвратить.

Мне б вернуться на берег скалистый морской,
Где тебя не настигнет чужак никакой;
Я прильнула бы к прядям желанных волос,
Что угрюмому ветру трепать довелось!

И не бойся, что локон — в ночной тишине —
Затрепещет подобно стозвучной струне:
Злобным саксам тех струн золотых не украсть,
Что сумели воспеть нашу гневную страсть!

Свободного барда презреньем не мучай Перевод А. Голембы

[246]

Свободного барда презреньем не мучай,
Коль славит услады, отбросив свой меч:
Быть может, рожден он для участи лучшей
И пламень святой мог бы в сердце сберечь?
Струна, что провисла на лире поэта,
Когда б пробудились Отчизны сыны,
Могла б прозвенеть тетивой арбалета,
А песня любви — стать напевом войны!

Но слава Отчизны его увядает,
И сломлен ее несгибаемый дух,
И дети ее на руинах рыдают:
Измена и Смерть торжествуют вокруг!
Нам велено доблестных предков стыдиться,
Томись, и казнись, и во тьме умирай, —
Спасем же огонь, озаряющий лица,
Пока не погиб наш ограбленный край!

Пускай наслаждений полны его вежды,
Он жаждет избыть беспредельную боль, —
Оставь песнопевцу хоть проблеск надежды,
Во мраке скитаться ему не позволь!
Прости ему сладость любовных мелодий,
Лишь только б он сердце высоко держала
Не так ли Аристогитон и Гармодий[247]
Цветами увили отмщенья кинжал.

Пусть слава прошла и надежда увяла,
Жив Эрин в словах его гневных стихов;
И, пусть в них веселье порой ликовало,
Певец не забыл его бед и грехов!
Мила чужеземцу тоска наших жалоб,
Грянь, арфа — укором живым прозвучи,
Ведь робость презренная вас не сковала б,
Коль не были б сами себе палачи!