Что, и безденежный, желает он дохода. Мне душу не сжигай, ведь мой хранитель — ты! Что мне подлунный мир! Мой утешитель — ты! Ты блещешь красотой и радостной и томной. Не покидай меня с моей душой бездомной. Ведь ты, прекрасная, бездомной не была. Бездомным не желай бездомности и зла! Я жизнью дорожил, ценил ее когда-то. Я верил в молодость, далекий от заката. Но жизнь и молодость во мне уж не поют. Беда! Моя душа — отчаянья приют. Тот, кто с тобою был, тебе приветно вторя, Уходит от тебя в минуту злого горя. Ты крикнешь: «Руку дай!» — а друг твой дорогой На скорбный твой порог не ступит и ногой. Ты кровь мою не пей — молю тебя со страхом, И в городе твоем я схож лишь только с прахом. За что же, говори, ты мне готовишь месть? В чем ты винишь меня? Подай об этом весть. Вина ль, что пред твоим я преклоняюсь ликом? Припомнишь о каком ты мне грехе великом? Ты друга не предай, о сладостный кумир! Таких безбожных дел еще не ведал мир! Ты — кипарис, я — ветр, исполненный порыва,— И ветру бурному кивни ты, словно ива. Я — прах, ты — дивный клад. Приди ко мне, и я Прославлюсь. Станет прах — «Священные края». Коль мне ты не велишь, моя свеча Тараза, В светильнике твоем растаять, — жду приказа: «Ты должен умереть!» Да лягу я вдали От лика светлого в объятия земли! Я — птица полночи. Блеснет ночная риза, И слышен горький плач и стоны шебавиза. Приди ко мне хоть раз, как призрак, и услышь, Как вопли и мольбы тревожат эту тишь. Будь сердце у тебя суровей камня, все же Взгрустнешь над бьющимся о каменное ложе. Мне столько от тебя обид нанесено! Ты ж почитаешь их за малое зерно. Как вол измученный, свалился я на землю, Ты ж гонишь ослика: печали, мол, не внемлю. Я мертв, но я был твой. Помилосердней будь! Ведь сердце ты взяла, мою рассекши грудь! Знай, это не игра. Взгляни: я камни рою. Я пригожусь тебе. Не тешусь я игрою. Незыблемой горы сильней мои ладони. Страшны ли мне войска, и всадники, и кони! Коль меч я обнажу пред диким зверем, то Шебдиз не нужен мне. Мне и Парвиз — ничто!
