Пять поэм

И ночь ушла из гор, и, полные отваги,
Войска зари, блестя, свои взметнули стяги.

И вновь безумный — днем, и вновь бессонный — в ночь,
Ударами кирки мнил гору превозмочь.

Все ночи наполнял он только жемчугами,
А камни он сверлил пылающими днями.

Так много жемчуга он сыпал и камней,
Что отличать не стал жемчужин от кремней.

И по подлунному промчалась весть простору
Об исстрадавшемся, об разрывавшем гору.

И не один к нему пришел каменотес,
Чтоб видеть, как булат вонзается в утес.

И каждый — недвижим; свой закусивши палец,
Глядел, как рвет скалу неистовый страдалец.

Ширин направляется к горе Бисутун, и конь ее падает

В один счастливый день тех благостных годин
Сидела меж подруг прекрасная Ширин.

И в дружеских речах, рожденных для услады,
Невзгод и радостей раскидывались клады.

Одна припомнила отраду прошлых дней,
И сердцем радостным все радовались с ней.

Другая, новых дней предсказывая сказку,
Грядущей радости придумала завязку.

Немало плавных слов, ласкающих сердца,
Подруги заплели — не видно и конца!

Но речь звенящая сцепляется не втуне:
Услышала Ширин слова о Бисутуне.

И молвит весело подательница благ:
«Я водрузить хочу на Бисутуне стяг.

Шепнула мне душа, что мне увидеть надо,
Как рушится скала под натиском Ферхада.

Быть может, искорка, ничтожная на вид,
От камня отлетев, мне сердце оживит».

И оседлать коня велит она, — и гибкий
Оседлан ветерок разубранною зыбкой.[219]

Гульгун был далеко, — и, полного огня,
Другого взять Ширин позволила коня,—

И скачет, заблестев весною золотою,
Красавицам Ягмы равняясь красотою,

И скачет, заблестев нарциссами очей,
Как сто охапок роз под россыпью лучей.

Пусть большей нежности, чем в ней, и не приснится,—
Но на коне Ширин стремительна, как птица.

Она, что гурия, взлетела на седло,
Ничто с ней быстротой равняться не могло.

Вбивают гвозди в синь ее коня подковы,
И над землей она — бег небосвода новый.