И бился головой, простершись ниц. И хлынул дождь весенний из глазниц: «Любимая! Смотри, как мне отраден Зуд этих черных ран и грязных ссадин. О, если за постыдный мой порок Еще не миновал возмездья срок, По твоему благому повеленью Казнимый, не хочу сопротивленья. На бранном поле нет моей стрелы. Смотри! Я здесь, я жду твоей стрелы, Простертый ниц, достойный смертной кары За то, что наносил тебе удары. За то, что ноги шли в песках, пыля, Сейчас на шее у меня петля. За то, что пальцы не держали лука, Их скрючила такая злая мука. За все невольно сделанное зло, За все, за все возмездие пришло. Не позволяй мне в униженье биться О твой порог. Убей меня, убийца! А если корневищами страстей Еще я крепок, — вырви из костей Те гвозди, что мое распяли тело. Любить меня живым ты не хотела, Не возложила на голову рук. О, может быть, когда погибнет друг, Опустишь ты мне на голову руки. Хоть обезглавь, — что мне любые муки! Когда свечу уродует нагар, Обрежь фитиль — и ярче вспыхнет жар. Раз в голове огонь моей болезни,— Туши огонь, а голова — исчезни!» Так он сказал и взвился, как стрела, И сразу путы плоть разорвала. И, испугавшись собственного горя, Достиг он быстро Неджда и на взгорье Бил сам себя руками по лицу. Когда ж об этом весть дошла к отцу И к матери, — они пошли за сыном, Хоть им и не пристало знаться с джинном. Увидели — и обуял их страх, И бросили безумного в горах, И он один остался в мирозданье, Он шаханшах страданья, раб страданья. И кто бы с ним в беседу ни вступал, Он убегал или, как мертвый, спал. Отец сообщает Лейли об исходе второго сражения с Ноуфалем и о бегстве Меджнуна в пустыню.
