А ты, бессонный, в рубище худом, В ущелье диком, в логове змеином, Считаешь жизнь людскую веком длинным,— А между тем она короче дня. Встань, успокойся, выслушай меня. Не камень сердце, не железо тело. Вот все, что я сказать тебе хотела». Меджнун взвился, как огненный язык. «Мать! Я от трезвых доводов отвык. Поверь, что не виновен я нисколько Ни в участи своей, ни в жизни горькой. Не приведут усилья ни к чему. Я сам себя швырнул навеки в тьму. Я так люблю, что не бегу от боли, Я поднял ношу не по доброй воле». Меджнун узнает о смерти матери
Меджнун бродит по горам, распевая стихи. К нему снова приезжает Селим, привозит одежду и ппщу и сообщает о смерти матери Меджнуна. Меджнун идет на могилу родителей и рыдает над ней. На его стоны собирается вся родня. Они хотят увести Меджнуна в дом, но он вырывается и убегает в горы. Низами заключает главу рассуждениями о краткости жизни и о том, что не нужно ни от кого зависеть.
Лейли? — Да нет! То узница в темнице. И все-то ей мерещится и мнится, Что где-то между милых строк письма Надежда есть, сводящая с ума. А муж стоит на страже дни и ночи, Следит, и ждет, и не смыкает очи. У самой двери тщетно сторожит, Видать, боится, что Лейли сбежит. И что ни день, готов из состраданья Отдать ей жизнь, не поскупиться данью. Но мрачно, молчаливо и мертво Сидит жена, не глядя на него. И удалось однажды ускользнуть ей От зорких глаз и выйти на распутье: Быть может, тот прохожий иль иной О милом весть прослышал стороной. Так и случилось. Встретился, по счастью, Ей странник-старичок,[270] знаток по части Всесветных слухов и чужих вестей. Он сообщил красноречиво ей, Что пламя в сердце друга, в сердце страстном — Как бушеванье волн на море Красном, Что брошен он в колодец, как Юсуф, Что бродит до рассвета, не уснув, И в странствиях «Лейли, Лейли!» вопит он. И для него весь мир Лейли пропитан,
