В светочи очей стальное жало он вонзил И не сжалился — и светоч зренья погасил. Сталью дал он двум нарциссам — розы цвет кровавый. Словно вор выламывает лалы из оправы,— Яблоки глазные ранил он своим клинком, Но потом не поделился влагой со слепцом. Платье, ценности, пожитки отнял у него И безглазого беднягу бросил одного. Понял Хейр, что вероломным Шерром брошен он. Жженьем ран палим и жаждой, наг, окровавлен,— Он упал на раскаленный огненный песок. Хорошо еще, что видеть он себя не мог. Некий из старейшин курдских, знатный муж, тогда От него неподалеку гнал свои стада. Без числа у курда было доброго скота. Кони — вихрь, верблюды — чудо, овцы — красота! Курд, как ветер, — друг равнины, легкий странник гор, — По степям своим кочует, любит их простор. Место, где трава и воды, он облюбовал И на месте том недолгий делает привал. А съедят траву и воду выпьют наконец,— Дальше гонит он верблюдов и стада овец. Этот курд случайно, за два дня до злодеянья, Там, как лев, расправить когти возымел желанье. Дивной красоты имел он молодую дочь. Родинка у ней — индиец, очи — словно ночь. У отца родного в неге дева возросла, Под палящим небом степи розой расцвела. Как тяжелые канаты, за собой влекла Косы цвета воронова черного крыла. Кудри тенью осеняют золото ланит. Лик у выросшей на воле свету дня открыт. Взгляд ее чудесным блеском души обжигал, Силу обольщений рока, дивов побеждал. Тот, кто в сети вавилонских чар ее попал, Счастлив был и лучшей доли в мире не желал. Черноту в кудрях у девы — полночь обрела. А луна у лика девы свет взаймы брала. Вот она кувшин с высоким горлышком взяла, К потаенному колодцу за водой пошла. Доверху кувшин холодной налила водой, На плечо его поставив, понесла домой И внезапно услыхала стоны вдалеке. И пошла и увидала Хейра на песке,— Весь в крови, в пыли лежал он, раной истомлен, И стонал от жгучей боли, и метался он, Бил руками и ногами оземь, умолял Бога, чтоб от мук избавил, смерть скорей послал. И, беспечная, беспечность мигом позабыв, Подошла к нему с участьем, ласково спросив:
