Пять поэм

Соловей! Смена дней всех страшнее угроз.
Пожелтели ланиты пылающих роз.

Был красив кипарис, да согнулся он вдвое,[351]
И садовник ушел, замечтав о покое.

Пять десятков годов миновало, и вот
Ты, который спешил, ты уж ныне не тот,

Низко лоб ты под ношей склонил невеселой.
Утомился верблюд на дороге тяжелой.

Утомилась рука, что тянулась к вину,
Ноги стынут, — едва ли я их разогну.

Синеватым становится старое тело.
Нет уж розовой розы. Лицо пожелтело.

Быстроходный скакун, — он плетется едва.
И о ложе мечтает моя голова.

Утомился мой конь, столь привычный к човгану;
Понукать его к скачке я больше не стану.

Не прельщает усталого винный подвал,
И меня уж раскаянья голос призвал.

Дождь седой камфоры пробежал над горою,[352]
И в бессилье земля облеклась камфорою.

Уж из мира душа моя просится вон,
Уж моя голова славит сладостный сон.

Не доходят до слуха красавиц упреки.
Скрылся кравчий, и пуст мой кувшин одинокий.

Ум от шуток бежит, слух — от песенных слов.
Нужно молвить: «Прости». Я в дорогу готов.

Не в чертог, — в скромный угол запрятаться мне бы!
Тянет руку ко мне ненасытное небо.

Взор свой радовать бабочкой люди непрочь,
Если светит свеча, озарившая ночь;

Но лишь только свечу уберешь ты из дома,
Страсть ночных мотыльков к ней не будет влекома.

В юных днях, когда ведал я пламенный жар,
Похвалялся я тем, что устал я и стар.

Засмеюсь ли теперь, если в сердце — печали,
Притворюсь ли юнцом, если веки устали?

Ведь блистает гнилушка, как светоч светла,
Лишь затем, что в саду беспросветная мгла.

Ведь блистает светляк и летает кичливо
Лишь затем, что во тьме быть блестящим не диво.

Если я уставал, если был я без сил,
У судьбы я спокойного крова просил.

И покой возвращал меня к жизни, — и снова
Я весельем сменял тишь спокойного крова.

А теперь, когда юности более нет
И не мне на востоке мерцает рассвет,

Преклонить бы мне голову! Бедное тело
Дело жизни оставить уже захотело.

Коль в венце щеголять хочет радостный гость,
Нужен мускус ему, не слоновая кость.[353]