к нему еще шестнадцать окончательных стихов, вызванных толками противной
партии и имевших влияние на его участь...
После этого чего мудреного, что такой пламенный человек, как
Лермонтов, не на шутку озлился, когда до него стали справа и слева доходить
слухи о том, «что в высшем нашем обществе, которое русское только по
названию, а не в душе и не в самом деле, потому что оно вполне офранцужено от
головы до пяток», идут толки о том, что в смерти Пушкина, к которой все эти
сливки общества относятся крайне хладнокровно, надо винить его самого, а не те
обстоятельства, в которые он был поставлен, не те интриги великосветскости,
которые его доконали, раздув пламя его и без того всепожирающих страстных
стремлений. Всё это ежедневно раздражало Лермонтова...
...Тем не менее я слышал, что некоторые люди, единственно по
родственным связям или вследствие искательства принадлежащие к высшему
кругу и пользующиеся заслугами своих достойных родственников, — некоторые
не переставали омрачать память убитого и рассеивать разные, невыгодные для
него слухи. Тогда, вследствие необдуманного порыва, я излил горечь сердечную
на бумагу, преувеличенными, неправильными словами выразил нестройное
столкновение мыслей, не полагая, что написал нечто предосудительное, что
многие ошибочно могут принять на свой счет выражения, вовсе не для них
назначенные. Этот опыт был первый и последний в этом роде, вредном (как я
прежде мыслил и ныне мыслю) для других еще более, чем для себя. Но если мне
нет оправдания, то молодость и пылкость послужат хотя объяснением, — ибо в ту
минуту страсть была сильнее холодного рассудка.
// Вестник Европы. 1887. С. 340
Вскоре после того как-то на одном многолюдном вечере известная в то
время старуха и большая сплетница Анна Михайловна Хитрово при всех
обратилась с вопросом к Бенкендорфу (шефу жандармов): «Слышали ли вы,
Александр Христофорович, что написал про нас (заметьте: про нас!) Лермонтов?»
Государь об них [стихах Лермонтова] ничего не знал, потому что граф
Бенкендорф не придавал стихам значения, пока дней пять или шесть назад был
бал у графа Ф[икельмона], где был и граф Бенкендорф в числе гостей. Вдруг к
нему подходит известная петербургская болтунья и, как ее зовут, la lepre la societe
(язва общества), Х[итрово], разносительница новостей, а еще более клевет и
пасквилей по всему городу, и, подойдя к графу, эта несносная вестовщица вдруг
говорит: «А вы, верно, читали, граф, новые стихи, на всех нас и в которых la creme
de la noblesse (сливки дворянства) отделаны на чем свет стоит?» — «О каких
стихах вы говорите, сударыня?» — спрашивает граф. — «Да о тех, что написал
гусар Лермонтов и которые начинаются стихами: «А вы надменные потомки!» —
то есть, ясно, мы все, toute l'aristocratie russe (вся русская аристократия)».
Бенкендорф ловко дал тотчас другое направление разговору и столько же ловко
постарался уклониться от своей собеседницы, которую, как известно, после всех
ее проделок, особенно после ее попрошайничеств, нигде не принимают, кроме
дома ее сестры, графини Ф[икельмон], которая сама, бедняжка, в отчаянии от
такого кровного родства. Однако после этого разговора на рауте граф Бенкендорф
