кроме русского! Хотя… Если в том смысле, что имеется еще и «советский Фаберже», то да. Мол, у нас только подлинники! Ну-ну! Эти подлинники Лева торговал- переправлял на пару с Моней Стырским аж в начале восьмидесятых. Когда легендарного Моню повязали, экспертиза не смогла отличить копию от оригинала – мастер! Моню-то Стырского повязали, а Лева по обыкновению увернулся. По какому обыкновению – я еще в первом «транзите» рассказывал. А сейчас Моня Стырский, по проверенным слухам, имеет свой офис на Адмиралтейской и не жалуется. Уж какие там слухи, если новинки Фаберже регулярно выставляются в перельмановском салоне. Тандем Стырский-Перельман живет и побеждает, а прошлые недоразумения – в прошлом. Бизнес есть бизнес.
Лева от душевных щедрот мне предложил было в дело войти. Но это не мой бизнес. Криминальный душок – ну его! В перспективе – поглядим, а пока…
Пока я предпочел заняться тем, что знаю-умею как никто. Лийка компьютерами заправляет как никто. Михалыч махинирует с антиквариатом как никто. Я в каратэ-до работаю как никто…
И ведь оказалось на самом деле – как никто. Как никто в хваленой Америке.
В Совдепе, причесывая всех под одну гребенку, семьдесят с лишком лет внушали: скромность – признак ума. Я-то добавлял: когда других признаков нет. Мне ближе иная истина – не менее, а то и более классическая: скромность – лучший путь к неизвестности. А значит: рекламируй себя сам. Словом и делом. В любом журнале типа «Blackbelt» есть информация о предстоящих турнирах alloverthecountry. Причем по всем видам единоборств. Дело за малым: сесть за телефон, обзвонить организаторов.
Мне – тридцать пять, пора бы и завязывать. Тяжеловесы в спорте живут дольше, до сорока… но уже не чемпионят. И не по причине, скажем, снижения скоростных-силовых показателей, хотя и по этой причине. Просто подступает переоценка ценностей, критерии и уровни мотивации меняются. После тридцати начинаешь понимать – есть нечто поважней верхней ступеньки. Прагматизм: если без надрыва можно стать вторым и получить две тысячи долларов, если можно стать первым и получить пять тысяч, но в придачу – серьезную травму… то выбирал две тысячи. Порядком остудилось безумное честолюбие (юношеское!), без которого, кстати, и невозможно стать чемпионом.
Если против меня выходил бешеный бык из тех, кого просто невозможно завалить (убить – да, но завалить – нет, а убивать – не мое, не увлекаюсь), если мне противостоял «бульдозер», я затевал пятнашки на татами. Под свист публики. А свист у них – знак одобрения. Частенько добивался я подобными «танцами» и побед: «бульдозеры» выдыхались, бензин на исходе, остается чуток толкнуть.
По телефону представлялся многократным чемпионом СССР, обладателем шестого дана, выходцем из буддийского монастыря, младшеньким в семье советских дипломатов, похищен годовалым несмышленышем, воспитан-обучен в наилучших традициях восточной школы, семнадцати лет от роду заскучал-заболел ностальгией, накушался кислородосодержащей травы и по дну перешел Амур, на Родину через границу…
Американцы доверчивы. Впрочем, я их доверия не обманывал. А если где-нибудь и зарождались сомнения, то по проезде я переодевался, показывал пару-тройку ката, разбивал полдюжины кирпичей, пяток досок. Вопросы есть? Вопросов нет. Да и победы одерживались мной с подавляющим преимуществом. И это хваленая Америка, где спорт – вообще помешательство?!
Ну да понять можно. Для Штатов спорт – очень важное, очень серьезное, но увлечение-развлечение. А мы, когда лет двадцать назад занялись каратэ, воспринимали его чем угодно, но не просто спортом – раковиной-нишей, куда пытались укрыться от общества развитого-завитого социализма; способом духовного и нравственного совершенствования; искусством, которое поглощает целиком… Все эти мотивы имелись и у меня. Главным же я выбрал: каратэ как реальное боевое искусство, где безразлично, с каким противником работать и вообще сколько их, противников-соперников – у тебя их просто нет!
Боксер, борец, еще кто-либо стоял против меня – разницы не было. Напротив! С мастером, специализирующимся в одном, определенном виде работать проще – он в силу той же специализации жестко запрограммирован. А я – нет. Тактической игрой удавалось в большинстве случаев загнать в безвыходное положение. Гибкость ума частенько поважней гибкости суставов будет. Вот благодаря собственной универсальности удавалось перестроиться (блаженной-блажной памяти: перестройку надо начинать с себя! и это прауильно!): лайт-, фул-контакт каратэ, кик-боксинг, тайквондо, саньда – да что угодно! Несколько легких тренировок, психологический настрой – и вперед! Другое дело, эта универсальность не позволяет достичь мировых высот в каком-то одном виде, зато почти гарантирует выигрыш у бойцов среднего класса. Да и нет у них иного класса, кроме среднего, даром что мало-мальски громкий турнир оглушительно кличут Мировым- Вселенским-Галактическим. Тот же открытый Чемпионат Мира в федерации Чака Норриса – UFAF. Весьма условное название, эта система не слишком популярна – в Штатах, пожалуй, но чтоб в Мире… Да и сам Норрис при ближайшем рассмотрении (вот-вот! эк приподнялся Бояров по совковым меркам, но…) порядком развеял миф о себе: конечно, неплохо, хорошо, отлично сохранил форму для своих лет и… не более того. Видали мастеров и покруче! В том же зеркале. Нет, без трепа! А фильмы первых побед мастера на чемпионатах – и вовсе без слез не взглянешь. Хотя и сам я когда-то начинал. Ну, так вот: я бы и этот открытый норрисовский чемпионат выиграл, кабы не судейство. А судьи кто? Американцы. А самые-самые лучшие мастера где? Понятно, в Америке. Это вам любой американец скажет, тем более если он – судья. Ладно! И второе место почетно. И деньги неплохие. Я уже говорил.
Так я и ездил-колесил. Почти год. Со временем стало утомлять. Да и насморк надоел, почти хронический. Поездки дальнорейсовые, комфорт, казалось бы, полный. Там три автобусные компании, каждая норовит перещеголять: PeterPan, Bananza, Greyhound. В любой штат – за необходимый и достаточный срок, кресла мягкие: не зашелохнет-не прогремит, кондиционер в салоне. То-то и оно. Внутри прохладно-уютно, высунешься на остановке ноги размять, выпить- закусить, отлить-выложить – жара ташкентская. Неизбежная простуда, только ее выгонишь парилкой и иным горячительным – она снова тут как тут: очередной турнир, очередной рейс, очередной перепад температур. Да и не только. Накопилось: травмы афганские, травмы питерские, травмы, наконец, франкфуртские. Восстанавливаться не успевал. Словил нокдаун, потом второй, заосторожничал. Последнее дело – выходить на татами с единственной мыслью в голове: не пропустить удар в эту самую голову. Вот и кончилось все если не печально, то закономерно. Здоровущий негр, эдакий Билл- Морд, фунтов триста против моих двухсот с небольшим, попал – и как попал! Со времен отключки в эспэшном гадючнике Бесо такого не бывало. То есть сознание приходилось терять, но не по причине вполне корявого маэ-гери. От чего страхуешься- перестраховываешься – оно и случится. Случилось.
Отдыхай, Александр Евгеньевич, буддист монастырский, нирвана. Имеется в виду не совершенная удовлетворенность и самодостаточность, а отсутствие желаний и отрешенность от внешнего мира, буквально: угасание. Санскрит. Увлекались, в курсе… Иного в глубоком нокауте не надо – какие еще желания при полной отрешенности! Разве – самому уйти с татами, уйти, а не уползти, не быть унесенному… У советских собственная гордость. Из гордости я таки встал в полный рост, сошел на своих двоих, ручкой, рассказывают, помахал. Рассказывают – я-то ничего такого не помню, зомби, в глубоком нокауте, а марширует. До раздевалки, рассказывают, домаршировал, где и сломался напрочь. Отдыхай…
Отдых есть перемена деятельности. Тренером? Ну, тренером. Пришлось бы почти все средства вложить – зал, аренда, тренажеры, реклама. Девяносто шансов из ста – пролечу.
Опыт организатора – агитатора имеется, но совковый, не американский. Нет, риск благородное, но не благодарное дело, мне бы чего попроще. По-английски я за год без малого насобачился будь здоров! В строгом соответствии с «заявлением понимания»: «занятия английским языком возможны по вечерам». Я вообще круглыми сутками практиковался, только что не во сне. Да и во сне – ловил себя – лопотал на местном. Желаешь стать полноценным гражданином – соответствуй. А ностальгия… Лева Перельман удачно высказался: «Ты только пойми меня правильно, Саша, но я и сам сначала думал: никуда не поеду, ностальгия замучает. А потом понял: ностальгия – это тоска не по месту, где жил, а по людям, которые окружали и теперь остались там, а ты здесь. И давно уже здесь! Н-ну? Ты, Саша, только пойми меня правильно, меня в Союзе ностальгия замучила. Сколько ни пей, русским не станешь. И вот я здесь!».
Он, Лева, – здесь. Пусть мне-то не вкручивает, почему столько лет не решался за Океан – кому как не мне знать. Однако прав, кудлатый! Тоски по Отечеству пока я не ощущал. Никаких симптомчиков. Вот Хельга… Где у нее Отечество? В Германии? В Штатах? В России? «Откуда ты русский знаешь? – Дедушка-
