убедившись в том, что оно достаточно горячий, Анна начала
гладить мою выстиранную форму. Из утюга летели искры и
валил дым, я кажется, рисковал остаться в одном белье.
Вся эта необычная картина произвела на меня неизгла-
димые впечатления. Эти люди, жили в таком примитивном
мире, который в Европе можно было увидеть лет триста на-
зад, но это было для них нормой., которую определила им
дегенеративная Советская власть. Не смотря ни на что, она
очень бережно гладила мою форму, с неподдельным инте-
ресом разглядывая ткань, нашивки и пуговицы с чисто жен-
ским любопытством. Она заметила, что я проснулся, улыб-
нулась мне, я кивнул ей головой, мы общались жестами, как
глухонемые. Когда, я пытался сказать ей, что-нибудь на не-
311
мецком языке, она с ужасом, жестами, показывала мне, что-
бы я замолчал, видимо боясь, что меня может кто-нибудь
услышать.
Догладив форму, которая была непривычно чистой, она
принялась зашивать огромное количество прорванных и
прожженных дыр, закончив, она упаковала ее в старую
цветную наволочку от подушки, и убрала под кровать. Там
же стояли мои сапоги, отмытые и намазанные дегтем. С пе-
чи слезла ее чудная дочурка, она о чем-то разговаривала с
матерью, и украдкой поглядывала на меня, ее большие гла-
зенки выражали некоторый детский испуг, но и необычный
