Острые края (сборник)

так, что лучше некуда.

Слово «город» было, пожалуй, слишком громким. Оно относилось к шести зданиям, два или три из которых можно было назватьзданиями только в особо великодушном настроении. Все они – из плохо отесанных бревен, без единого прямого угла, выгоревшие насолнце, промытые дождями и запорошенные пылью – сгрудились вокруг утоптанной немощеной площади и рассыпающегосяколодца.

Самое большое здание походило на таверну, или бордель, или факторию, а вероятнее всего, совмещало все три качества.Видавшая лучшие времена вывеска все еще цеплялась за доски над дверью, но ветер стер надпись, оставив на выгоревшей ряднинелишь несколько бледных полос. И теперь вывеска словно говорила: «Нигде, ничего». Шай взлетела по лестнице, перепрыгивая черездве ступеньки, и старые доски громко скрипели под ее босыми ногами, а в голове клокотали мысли о том, кем ей следуетприкинуться, когда она окажется внутри, какой ложью какие истины нужно будет приправить при самом вероятном развитииобстоятельств.

«За мною гонятся!» Остановиться в дверях, жадно глотая воздух открытым ртом и стараться выглядетьсовершенно отчаявшейся – для этого хоть сейчас, хоть в любой день из последних двенадцати месяцев ей не понадобится никакихусилий.

«Три негодяя! – А потом, если никто не узнает ее по описаниям в листовках о розыске и аресте, то: –Они пытались меня ограбить!» Чистая правда. Факт. А вот уточнять, что она сама хороша – ограбила новыйбанк в Хомменау в обществе как раз этих трех достойных личностей и еще нескольких человек, которых власти успели поймать иповесить, – она не будет.

«Они убили моего брата! Они пьяны от крови!» Ее брат находился в полной безопасности дома, куда, квеликому ее сожалению, она не могла попасть, а если ее преследователи и были пьяны, то, вероятнее всего, от какого-нибудьдешевого пойла, какое привыкли употреблять, но она прокричала бы все это и сопроводила бы этаким музыкальным горловым не товсхлипыванием, не то трелью. Шай умела издавать эти звуки весьма впечатляюще – наловчилась! – и услышать их в ее исполнениив общем-то стоило. Она вообразила посетителей, вскакивающих с мест, чтобы помочь попавшей в беду женщине. «Онизастрелили мою лошадь!» Впрочем, ей пришлось признаться себе, что не стоило слишком уж полагаться на особуюгалантность людей, способных жить в этих краях, но, может быть, судьба на этот раз расщедрится на хорошую карту для нее.

Там увидим.

Она распахнула дверь таверны, открыла рот, чтобы выдать заготовленную басню, и застыла как вкопанная.

Там было пусто.

Там не было не только никого, но и ничего, и, уж конечно, не было никакого выигрышного расклада. Голый зал без какой-либомебели. Узкая лестница и тянущаяся вдоль левой стены галерея, с которой смотрели пустые дверные проемы. Восходящее солнцезаглядывало в бесчисленные щели рассохшихся досок, наполняя помещение множеством тонких лучей. Ничего и никого, толькоящерица, поспешившая спрятаться в тень – теней тут вполне хватало – и небывалый урожай пыли, окрасившей сединой всеплоскости и медленно расплывавшейся по всем углам. Шай остановилась, моргнула пару раз, а потом попятилась, спустилась срахитичного крыльца и перебралась в следующее здание. Стоило ей толкнуть дверь, как проржавевшие петли сломались и створкарухнула.

В этом доме не было даже крыши. Не было даже пола. Только голые стропила, над которыми висело равнодушное розоватоенебо, и голые балки, под которыми лишь замусоренная земля, столь же бесплодная, как и те земли, что раскинулись на много мильвокруг.

Теперь-то, вновь выйдя на улицу и посмотрев вокруг глазами, не замутненными надеждой, она разглядела все. В окнах нистекол, ни даже вощеной бумаги. И в рассыпающийся колодец не спускалась веревка. Ни одного животного в поле зрения, не считаяее собственной мертвой лошади, наличие которой только подтверждало открывшуюся истину.

Этот город давным-давно превратился в высушенный солнцем труп.

Шай стояла посреди этого позабытого всеми места, приподнявшись на носки, как будто намеревалась немедленно убежатькуда-нибудь, но не знала, куда направиться, обхватив самое себя одной рукой и бесцельно подергивая и перебирая пальцами другой,покусывая губу и быстро, с присвистом, втягивая и выпуская воздух через узкую щель между передними зубами.

Даже по меркам последнего времени положение у нее было такое, что хуже некуда. Но если за несколько последних месяцев онаи научилась чему-нибудь, так это тому, что, как бы плохо ни шли дела, они вполне могут ухудшиться. Оглянувшись туда, откуда онаприехала, Шай увидела пыль. Три небольших серых облачка, клубившихся над серой землей.

– Проклятие! – прошептала она и покрепче прикусила губу. Вынула из-за пояса нож, годившийся только для еды, и вытерлакусочек металла о свою грязную рубашку, как будто чистота лезвия могла каким-то образом уравнять шансы. Шай не раз говорили,что она наделена богатым воображением, но даже если это было правдой, вряд ли ей удалось бы представить себе более жалкоеоружие. Не будь она готова разрыдаться, то наверное, рассмеялась бы. И еще она подумала о том, что за несколько последнихмесяцев она слишком уж много времени находилась в том состоянии, что вот-вот и разрыдаешься.

Как же она дошла до жизни такой?

Такой вопрос могла бы задавать девушка, брошенная неверным возлюбленным, а не преступница, имевшая при себе четыретысячи марок, однако же вопрос остается вопросом, даже если его не произносишь вслух.

Сорвиголова. Она обрела немалый опыт по части безрассудства, а вот все остальное так и осталось для нее тайной. Увы,горькая правда заключалась в том, что она прекрасно знала, как дошла до такой жизни – обычным путем. Одно несчастье следует задругим, так что остается лишь метаться, как мотыльку в лампе. Точно так же за первым обычным вопросом сразу следуетвторой.

Дальше-то что делать, ядрен-ть?

Она втянула живот – за последние дни у нее там и не осталось ничего такого, что можно было бы втянуть, – ухватилась зашнурок и извлекла сумку: лежавшие в ней монеты звякали с тем особенным звуком, который издают только деньги. Две тысячимарок серебром, может, чуть больше или чуть меньше. Люди думают, что денег в банке намного больше – вкладчикам ведь говорят,что, дескать, пятьдесят тысяч найдется в любую секунду, – но оказывается, что банки заслуживают доверия ничуть не больше, чембандиты.

Она запустила руку в сумку, вынула горсть монет и швырнула поперек улицы, оставив их блестеть в пыли. Она сделала это точнотак же, как совершала большинство своих поступков в эти дни – не сознавая толком зачем. Возможно, она ценила свою жизнь кудадороже этих двух тысяч марок, невзирая даже на то, что никто другой так не считал. Возможно, она надеялась, что они подберутсеребро и отвяжутся от нее, хотя что она стала бы делать, если бы ее оставили одну в этом городе-трупе – без лошади, без еды, безоружия, – она пока не могла придумать. В общем, она пока не выработала безупречного плана или хотя бы такого, чтобы неразвалился по швам при первом столкновении с действительностью. С надежностью планирования у нее всегда были трудности.

Она швыряла серебро, как разбрасывала зерно на ферме своей матери, которая осталась за много миль, несколько лет идюжину насильственных смертей отсюда. Кто бы подумал, что она будет скучать по тому месту? Скучать по нищенскому дому,перекошенному амбару и заборам, которые нужно было непрерывно чинить. По упрямой корове, которая никогда не давала молока, иупрямому колодцу, который никогда не давал воды, и упрямой почве, на которой хорошо росли только сорняки. По упрямым младшейсестре и брату. И даже по здоровенному, рябому безмозглому Лэмбу. Чего только Шай не отдала бы сейчас, чтобы снова услышатьпронзительный голос бранящей ее матери. Она громко фыркнула и, почувствовав, что в носу захлюпало, а в глазах возниклодурацкое жжение, вытерла их тыльной стороной потрепанной манжеты. Сейчас не время для сентиментальных воспоминаний. Подпыльными хвостами уже можно было разглядеть три темных пятна – всадников. Она отшвырнула пустую сумку, подбежала к тавернеи…

– Ох! – Она перепрыгнула через порог и первым делом распорола подошву босой ноги о торчавшую над половицей шляпкугвоздя. Нет, что ни говори, а мир – подлая сволочь. Даже если у тебя уже есть большие неприятности, из-за которых можно иголовы лишиться, он не упускает шанса подсуропить еще гнусных мелочей, например, зацепить за палец ноги. Как жаль, что у нее небыло возможности захватить башмаки. Хотя бы для того, чтобы сохранить капельку достоинства. Но она располагала лишь тем, чтоимела с собой, и ни башмаков, ни достоинства в перечне ее имущества не имелось, и даже сотня горячих пожеланий не стоилиодного мелкого факта – Лэмб занудствовал об этом всякий раз, когда она принималась проклинать его, и свою мать, и долю,выпавшую ей в жизни, и клялась, что утром уйдет из дома.

Шай вспомнила себя в то время и горько пожалела, что не может набить морду той, давней себе. Но она сможет набить себеморду, когда выберется из этой передряги.

Впрочем, по ее морде много у кого чесались кулаки.

Немного прихрамывая и много ругаясь, она взбежала по лестнице. Оглянувшись сверху, она увидела, что на каждой ступенькеалеет кровавый след ее поврежденного пальца. От сознания того, что этот блестящий след ведет прямиком к ее ноге, ей сделалосьбыло совсем тошно, и тут сквозь панику пробилось что-то, мало-мальски смахивавшее на идею.

Она прошла по балкону, стараясь посильнее наступать кровоточащей ногой на половицы, и свернула в пустую угловую комнату.Там она подняла ногу, стиснула ее, для верности, рукой, чтобы остановить кровь, пропрыгала назад тем же путем, каким пришла,шмыгнула в самую первую дверь, ту, что возле лестницы, и съежилась в тени.

Жалкие попытки, что и говорить. Столь же жалкие, как ее босые ноги, и ее столовый нож, и ее добыча в две тысячи марок, и еевеликая мечта о возвращении домой, в ту поганую дыру, откуда она так страстно мечтала убежать прочь. Как бы ни были глупы три