этих подонка, шансов на то, что они клюнут на ее уловки, очень мало. Но что еще ей оставалось?
Тому, кто проигрался почти дочиста, остается лишь делать рискованные ставки.
Единственной ее компанией было собственное дыхание, отзывающееся эхом в пустоте, с трудом выходящее из груди и входящеев легкие неровными рывками, почти до боли обдирая горло. Дыхание человека, испуганного настолько, что впору обгадиться, и ссовершенной пустотой в голове. Она попросту не видела никакого выхода из положения, в котором очутилась. Когда-нибудь онавернется на ту ферму, каждое утро, проснувшись живой, будет вскакивать с кровати и танцевать, и будет целовать мать за каждоепроклятие, и никогда не будет срываться на сестру или дразнить Лэмба за трусость. Она поклялась в этом и тут же посетовала, чтоона не из тех, кто держит обещания.
Она услышала конский топот, поползла к одному из окон, откуда была видна часть улицы, и выглянула наружу с такойосторожностью, будто всматривалась в ведро, полное скорпионов.
Вот и они.
Неари был облачен в то же грязное старое одеяло, прихваченное на поясе бечевкой, его сальные волосы торчали во всестороны, в одной руке поводья, а в другой лук, из которого он подстрелил лошадь Шай, лезвие тяжелого топора, подвешенного кпоясу, отполировано настолько же тщательно, насколько грязен и гадок был он сам. Додд в нахлобученной на самые глазапоношенной шляпе сидел в седле сгорбившись; впрочем, рядом с братом он всегда старался сжаться в комок, словно щенок,поминутно ожидающий удара. Жалко, что Шай не отвесила вероломному глупцу оплеуху еще тогда. Оплеуху – для начала. И,наконец, сидевший выпрямившись, будто лорд какой-то, Джег в длинном красном пальто, полы которого, отороченные грязнойбахромой, покрывали круп его могучей лошади, смотревший на дома с голодной ухмылкой на лице; на голове у него торчал цилиндр,который, по его мнению, придавал ему важный вид, хотя и был слегка перекошен, как печная труба, торчащая из обгорелыхразвалин фермы.
Додд первым заметил монеты, разбросанные по земле вокруг колодца и поблескивавшие на солнце.
– Она бросила деньги.
– Похоже на то, – отозвался Джег. Голос его был настолько же суров, насколько мягок у его брата.
Она смотрела, как они спешивались и привязывали лошадей. Без всякой спешки. Как будто они отряхивались от пыли послепрогулки верхом и с нетерпением ждали приятного вечера в культурном обществе. Им было совершенно незачем спешить. Онизнали, что она здесь, знали, что она никуда отсюда не денется, знали, что никто ей не поможет, и она тоже все это знала.
– Подонки! – прошептала Шай, проклиная тот день, когда она связалась с ними. Но ведь с кем-то так или иначе приходитсясвязываться, верно? И выбирать можно только из того, что имеется под рукою.
Джег потянулся всем телом, не торопясь втянул носом сопли, с удовольствием харкнул в пыль и вытащил из ножен свою саблю.Ту самую кривую шашку с хитрожопой плетеной гардой; он очень гордился ею и говорил, что получил ее, победив на дуэли офицераСоюза, но Шай знала наверняка, что он украл ее, как и большую часть всего, что у него когда-либо имелось. Как же она потешаласьнад этой дурацкой саблей! Но теперь с удовольствием ощутила бы ее рукоятку в своем кулаке, а он пусть обходился бы ее кухоннымножом.
– Дым! – взревел Джег, и Шай вздрогнула. Она понятия не имела о том, кто придумал для нее такое прозвище. Какой-то острякнапечатал его на листовке о розыске преступницы, и с тех пор все кто ни попадя называют Шай именно так. Может быть, из-заобычая исчезать, как дым. Хотя, возможно, из-за других ее обычаев: вонять, как дым, забивать людские глотки и летать светром.
– Дым, иди сюда! – Голос Джега отдавался от фасадов мертвых зданий, и Шай попятилась немного дальше в темноту. – Выйдисама, и мы тебя не очень сильно покалечим!
Ну да, взять деньги и уйти они не согласны. Они хотят сдать ее и получить награду. Она просунула кончик языка в щель междузубами и слегка прикусила его. Пидоры. Есть же такие люди, которым только палец дай, так всю руку откусят, по самое плечо.
– Надо пойти и изловить ее, – нарушил наступившую тишину голос Неари.
– Да, – ответил Джег.
– Я говорю, что надо нам пойти и изловить ее.
– И ты тогда штаны насквозь проссышь от радости, да?
– Я сказал, что нам надо изловить ее.
– Так перестань говорить об этом, а иди и излови.
Заискивающий голос Додда.
– Послушайте, ведь деньги здесь. Может, просто подберем их и поедем дальше? Зачем нам…
– Неужто мы с тобой и впрямь выскочили из одной дыры? – ядовито бросил Джег. – Тупее тебя на свете не найти.
– Тупее тебя на свете не найти, – сказал Неари.
– Ты, может, думаешь, что я брошу четыре тысячи марок воронам? – продолжал Джег. – Давай-ка, Додд, подбери их, а мызаломаем кобылу.
– И где, по-твоему, ее искать? – спросил Неари.
– Я всегда думал, что это ты у нас великий следопыт.
– Так это в глуши, но мы-то сейчас не в глуши.
Джег вскинул бровь и обвел взглядом пустые лачуги.
– Вряд ли все это можно назвать центром цивилизации. Или ты не согласен?
Несколько мгновений они смотрели друг на друга, пыль взметалась у них из-под ног и снова оседала наземь.
– Она где-то здесь, – сказал Неари.
– Неужели? Очень удачно получилось, что я прихватил с собой самые острые глаза, какие только есть к западу от гор, так чтосумел заметить в десяти шагах отсюда ее дохлую клячу. Да, она где-то здесь.
– И где, по-твоему? – спросил Неари.
– А ты куда забрался бы?
Неари обвел взглядом здания, и Шай едва успела убрать голову перед тем, как его прищуренные глаза добрались дотаверны.
– Я, пожалуй, сюда, но я ведь не она.
– Да уж, ты ни хера не она. Знаешь, что я тебе скажу? У тебя сиськи больше, а мозгов меньше. Был бы ты ею, мне сейчас нихера не понадобилось бы искать ее, верно?
Снова пауза, снова порыв ветра взметнул пыль.
– Пожалуй, что нет, – сказал Неари.
Джег снял цилиндр, расчесал сырые от пота волосы ногтями и снова надел шляпу набекрень.
– Так что загляни туда, а я посмотрю в доме рядом, только не убивай эту суку, ладно? За мертвую заплатят вдвое меньше.
Шай снова спряталась в тень; пот, выступивший под рубашкой, щекотал кожу. Попасться в этой никчемной поганой дыре…Попасться этим никчемным поганым ублюдкам… Босиком. Она этого не заслужила. Ей хотелось всего-навсего стать кем-то таким, оком будут говорить. Не остаться ничтожеством, о котором напрочь забудут в день смерти. Теперь-то она понимала, что отнедостатка острых ощущений до их тошнотворного переизбытка даже не шаг, а самое большее, полшага. Но это открытие, как ибольшинство ее недозрелых озарений, пришло на год позже, чем нужно.
Услышав, как под ногами Неари заскрипели половицы в большом зале – а может, когда лязгнул его огромный топор, – Шайбесшумно выдохнула в щель между передними зубами. Она тряслась всем телом. Она внезапно почувствовала такую слабость, чтоедва-едва удерживала нож в руке, а уж о том, чтобы размахнуться и ударить им, и речи быть не могло. Возможно, пришло времясдаться. Бросить нож за дверь, на пол, и сказать: «Успокойтесь! Я выхожу! Ваша взяла!» Улыбаться, кланяться и благодарить их запредательство и душевную доброту, пока они будут молотить ее кулаками, или хлестать плетьми, или ломать ей ноги, или делатьчто-то еще, что взбредет в их тупые башки, пока они будут добираться до места, где ее повесят.
Она знала свою роль в предстоящем зрелище, и та ей совершенно не нравилась. Стоять связанной, пока чиновник будетзачитывать твое имя и список твоих преступлений, надеяться, что тебя помилуют, надеяться до тех пор, пока не затянут петлю нашее, рыдая, умолять о пощаде или сыпать проклятиями, и все это совершенно впустую. Брыкать ногами воздух, вывалить язык, апотом еще и обгадиться на потеху отребью, ничуть не лучше тебя самой. Она вообразила Джега и Неари, стоящих в первом рядуулюлюкающей толпы и глядящих, как она исполняет воровской танец на конце веревки. Вероятно, разряженных еще смешнее, вновое тряпье, которое они купят на полученную за нее награду.
–
Шай была целиком сплетена из противоречий – такая вот она была. Еще когда она была совсем крохой, от горшка два пальца,если кто-то говорил ей, как пойдут дела, она начинала думать, как бы устроить, чтобы случилось наоборот. Мать всегда говорила,что она упрямее мула, и винила в этом ее духолюдскую кровь. «Это все твоя проклятущая духолюдская кровь!» – как будто Шайродилась на четверть дикаркой по собственной воле, а не из-за дури матери, затащившей к себе в постель полукровку-духолюда,который оказался (и в этом не было ничего удивительного) никчемным пропойцей.
Нет, Шай будет бороться. Она наверняка проиграет, но проиграет в бою. Она заставит тех подонков убить ее и хотя бы лишит ихполовины награды. Трудно рассчитывать на то, что подобные мысли придадут руке твердости, но, как ни странно, придали. Ножичек
