почему. Ведь, по идее, тело Ярослава должно быть ему знакомо, прежде всего, по запаху.
Возможно, собаки видели больше, чем люди.
– Ярослав, можно тебя на минутку? Настя, извините, нам нужно кое-что обсудить. Вы подождите нас, пожалуйста, вот фрукты, угощайтесь, – улыбнулась она и первой вышла из кухни. Мне пришлось идти следом. Я вопросительно посмотрела на Зарецкого, но тот только рукой махнул. Мол, иди.
Маргарита Сергеевна привела меня в просторную комнату, залитую солнцем, – в гостиную. Здесь было светло и довольно уютно: молочные однотонные стены, темно-медовый паркет, замысловатый двухуровневый потолок с подсветкой, невесомые белые шторы, два дивана нежно-кофейного цвета, прозрачный журнальный столик. Единственным темным пятном здесь были большой телевизор, висящий на стене, и стильная модульная конструкция вокруг него из пластика и стекла – мебельная стенка. На ее нижней полке стояло множество фотографий в рамках.
Маргарита Сергеевна села на диван, сложив руки на коленях. Вид у нее был огорченный. Я осталась стоять, незаметно разглядывая комнату.
Мама Ярослава была миловидной, с мягкими чертами лица, и казалась моложе своих лет. Она была невысокой, чуть полноватой и улыбчивой. Маргарита Сергеевна умело поддерживала уют в доме, при этом не забывая и о себе: я сразу отметила и аккуратный маникюр, и изящные украшения, и ухоженные волосы. Взгляд у нее был теплым, хоть глаза и казались несколько уставшими. А улыбка – искренней.
Она разительно отличалась от другой Маргариты, моей мачехи. Та была жестка, самонадеянна и своенравна. Эта же Маргарита казалась куда более мягким человеком, и было видно, что за сына она беспокоится.
– Ярослав, я не стала устраивать сцен при твоей гостье, но не думай, что все сойдет тебе с рук, – сказала женщина. Голос у нее был довольно уставший. – И пожалуйста, сядь.
Я опустилась на диван рядом с ней.
– Что случилось? – спросила она меня прямо. – Почему ты не предупредил, что тебя не будет ночью? Еще и по телефону соврал. Мы же договаривались, что ты будешь делать все, что хочешь, но обо всем будешь предупреждать нас с отцом. Когда я поняла, что тебя не было дома, я чуть с ума не сошла, Яр. Стала звонить твоим друзьям, спрашивать, искать. Ваня сказал, что не знает, где ты. А Коля – что ты ушел с какой-то девушкой со дня рождения. Я совсем не против, что ты проводишь время с девушками, но ведь ты мог позвонить и сказать: «Мама, меня не будет». Чтобы моя душа была спокойна.
В голосе ее было столько укоризны, что мне стало не по себе. Меня перестали так контролировать с тех пор, как я ушла из дома. Честно говоря, я давно стала хозяйкой самой себе и не представляла, что значит звонить кому-то и докладывать, что я делаю, как и где. А уж спрашивать разрешение на что-либо для меня было в диковинку.
– Почему я должен отчитываться? – спросила я с раздражением, забыв о просьбе Зарецкого во всем соглашаться с матерью.
Маргарита Сергеевна вздохнула.
– Ты не должен отчитываться, верно, – сказала она. – Ты уже большой мальчик, и я не могу привязать тебя к себе.
– Но ведь привязываешь, – честно сказала я, потому что действительно так считала. Ярослав уже большой мальчик, слишком большой. Он должен быть самостоятельным.
– Печально, что ты так думаешь, – сказала Маргарита Сергеевна, сведя брови у переносицы. – Я не хочу тебя контролировать, но я должна знать, что с тобой все хорошо, что ты в безопасности. Понимаешь, Ярослав? А что я должна была думать, когда поняла, что ты исчез на двенадцать часов, твой телефон выключен и никто не знает, где ты и что с тобой.
– Что со мной может случиться? Я взрослый лоб, – вырвалось у меня. Маргарита Сергеевна странно на меня посмотрела, а я продолжила, считая своим долгом помочь Зарецкому вырвать самостоятельность: – Не нужно заставлять меня отчитываться о каждом шаге. Это несколько унизительно.
– Я не пытаюсь тебя унизить, – возразила Маргарита Сергеевна. – О чем ты говоришь, Ярослав? Я хочу знать, что ты в порядке. Вот и все.
– Ты вынуждаешь меня отчитываться, – возразила я, думая, что делаю благое дело. – А это значит, что ты не доверяешь мне! Я – взрослый, сильный парень, самодостаточный, – несколько покривила я душой, ибо Зарецкий в моем представлении был несколько другим. – Это вопрос доверия. Понимаешь? Да и если я буду докладывать тебе о каждом своем действии, что будут думать обо мне другие? Что я маменькин сыночек?
– С тех пор, как ушла Дашенька, мне страшно, – вдруг встала Маргарита Сергеевна и подошла к фотографиям, стоящим на полочках. – Когда вас нет дома, я все время думаю, где вы и что с вами. Я боюсь, что вы уйдете, как она.
Ее голос стал тих. И я вдруг поняла, что слышу в нем слезы, а встала Маргарита Сергеевна для того, чтобы я их не увидела. И тотчас я вспомнила о том, что у Ярослава была сестра, которая погибла.
Я прикусила губу, мысленно себя ругая. И зачем только стала спорить. Довела маму Зарецкого до слез. Нужно было молчать и соглашаться, как и говорил Енот. Идиотка.
– Я не пытаюсь контролировать тебя, сынок, – сказала Маргарита Сергеевна уже почти нормальным голосом – видимо, взяла себя в руки. – И я доверяю тебе. Знаю, что ты – умный, хороший мальчик. Я просто боюсь за тебя. Боюсь, что вы… – Она замолчала, вдруг подошла ко мне и обняла, прижимая к себе. И мне стало безумно неловко – как будто бы я подсматривала за чужой сокровенной тайной, стала свидетелем чужого горя.
– Прости, – со всей искренностью, на которую была способна, сказала я. – Я не хотел. Правда.
